Сердце, отданное небу

«Сурова жизнь,
Коль молодость в шинели,
А юность перетянута ремнём».
Валерий Ненюдин.
«Курсантские были»

Незримо старость подступает, восьмой десяток завершает.
Отпущен нам короткий срок, и финиш жизни недалёк.
За жизнь немало сил отдалось, но всё же кое что осталось.
Ведь каждый, хоть и постарел, всё переделать не успел.

Возврата в юность не бывает — лишь только память позволяет
Назад на много лет шагнуть и в день прошедший заглянуть.
Война нам детство оборвала и беспощадно приказала,
Минуя юность, взрослым стать и взрослый груз на плечи взять.

А всё вокруг уже горело, и содрогалось, и гремело,
Всё на пути круша подряд, рвались фашисты в Сталинград.
Бомбёжки город разрушают, горит земля, дома пылают.
Повсюду смерть, кромешный ад, снарядный чад и трупный смрад.

Враги все силы напрягают, и наши к Волге отступают,
Но удержаться мы смогли — за Волгой нет для них земли.
Беда волною захлестнула и наши планы зачеркнула.
Под Сталинград, поспев как раз, ушёл на фронт десятый класс.

А мы черёд свой ожидали — нас на войну пока не брали.
Но вот, совсем уже не зря, нас отправляют в лагеря.
Камышин сбором называют, оттуда в лагерь отправляют.
А там придётся попотеть, чтоб на войну скорей поспеть.

Поротно нас распределяют, в больших землянках размещают
И учат нас, как воевать, чтоб подороже жизнь отдать:
Как в обороне окопаться, как наступать, маскироваться,
Как под огнём перебегать и как не попусту стрелять.

Как враз в атаку подниматься, своих разрывов не бояться,
За ними следуя бегом, и как врага колоть штыком;
Как от бомбёжки укрываться и как лопатой защищаться,
Как командира уберечь и как бутылкой танк поджечь.

В дни напряжённейшей работы я избран был комсоргом  роты.
Теперь за совесть, не за страх я должен в первых быть рядах.
Мы до сих пор не позабыли, как твёрдый грунт на Волге рыли,
Как каждый был в те дни готов идти на фронт без лишних слов.

Но вдруг всё сразу изменилось, случилось то, что и не снилось:
Врачи смотреть нас стали, мять, чтобы здоровых отобрать.
И нам, здоровым, предложили, чтоб мы немедля поступили,
Кто видит в этом интерес, в седьмую школу ВВС.

Кавказу немцы угрожают, бои под Курском не стихают…
А нас, чей час почти пробил, должны везти в глубокий тыл,
Чтоб стать пилотом, без сомненья, нужны упорство и терпенье.
Пройти придётся долгий путь, чтобы летать когда нибудь.

Длина пути нас не смущает, сомнений молодость не знает.
Не для забавы же опять хотят Урал нам показать.
Хороший шанс терять обидно, конца войны пока не видно.
И мы надеялись вполне ещё участвовать в войне.

Нас в Николаевке собрали, мы там совхозу помогали
С полей убрать всё до зерна — продуктов требует война.
Немало дней мы там трудились, но по приказу закруглились.
И нас, в тяжёлый этот год, по Волге вверх баржа везёт.

Потом по Каме долго плыли, терпели голод, вшей кормили.
Оханск сурово нас встречал — Урал в то время голодал…
У школы имя Хользунова и Сталинградская основа.
Но пополняют наш отряд — Урал, блокадный Ленинград.

Война судьбою нашей стала, из разных мест в Оханск собрала.
И здесь, на Каме, эта рать должна себя в семью спаять.
Нас в форму синюю одели: пилотки, длинные шинели…
И что, совсем уж не пустяк, на рукаве — пилотский знак…

На стенах иней намерзает, шинель уже не согревает,
Её хоть вовсе не снимай. Вокруг возня крысиных стай.
Мы крыс десятками ловили, но, как жестоко ни казнили,
Всю ночь на койке лезут к нам, по нашим прыгают телам.

Сурова жизнь, суровы нравы. Кто понахальней, те и правы.
Что сильный скажет, то закон. А кто наглей, тот и силён.
Повсюду вспыхивают драки, обидеть мог друг друга всякий,
И где то тайно до утра идёт карточная игра.

Недолго мы в сукне форсили, нам на ХБ его сменили,
Шинели сняты, китель снят. Защитный выдали бушлат.
Мы гимнастёрки надеваем, пилотки синие снимаем —
И стал зелёным общий строй на повседневной строевой.

Но мы на это не роптали, мы всё прекрасно понимали:
На нашей Родине идёт суровый сорок третий год.
Когда погоны нам вводили, мы сами за ночь их пришили.
В них утром вышел школьный строй на плац из нашей проходной.

И год уже в строю прожит, как был на Волге враг разбит.
Тот год парадом отмечаем, чеканя шаг, в строю шагаем,
А со стены нам шлёт огромный Чкалова портрет…
Разнёсся слух: нас возвращают под Сталинград, на Тихий Дон!
Пришёл приказ — вопрос решён.

Три дня имущество грузили, баржи по самый верх набили.
И точно так, как в прошлый год, пары пускает пароход…
Двенадцать суток к югу плыли. В пути заметно откормили.
И вот теперь — хоть на парад. Вдали чернеет Сталинград.

Его руины нас встречают. Кто не был здесь — тех потрясает.
Тут был в сражениях каждый дом оборонительным узлом.
А нам ведь всё своим казалось: здесь в сорок первом
Начиналась война для нас, отсюда гнал виток судьбы нас на Урал.

И наконец мы прибываем в Чиру. Вагоны разгружаем.
До места десять вёрст пути, придётся с грузом их пройти.
В широкой балке утопая, вдоль Дона тянется Чирская.
Сюда, прибыв из дальних мест, идём под духовой оркестр.

Сады здесь буйно расцветают, улыбки девичьи смущают.
И нам казалось той весной, что мы попали в рай земной.
Но мы ещё и раньше знали, что наши насмерть здесь стояли,
Ведя с врагом свой трудный бой. Здесь был рубеж передовой.

Тут и сейчас вся степь изрыта, тела бойцов чуть чуть прикрыты.
Здесь ПТР, там карабин, снаряды, каски, россыпь мин…
И что под руку попадалось, всё без разбора поднималось.
Втайне хранил тогда наш взвод ручной немецкий пулемёт.

А мы без удержу стреляли, снаряды в балках подрывали
И жгли в печах чадящий тол. «Науку» каждый ту прошёл.
И там, где бой давно затих, теряли мы друзей своих…
И командирский глаз проник в любой с оружием тайник…

Но юных лет недолги стрессы, пришли другие интересы.
Лишь стали фрукты созревать, мы не могли себя сдержать:
По склонам балок рвём подряд ещё незрелый виноград…
Степь высыхает и желтеет, с жарой трупный смрад густеет.

В заботах мы живём опять — нам нужно базу создавать.
И мы усталости не знали: таскали, строили, копали,
Чтобы по осени начать учёбу нашу продолжать.
У нас же другие настроенья. Пришла любовь, а с ней волненья.

И стало модой для красы брить неокрепшие усы.
Учиться стали танцевать и встреч нечаянных искать.
И чуть стемнеет — мы в аллее: а вдруг с знакомством повезёт!
И мы знакомства заводили, нас отвергали иль любили.

И всем нам выпало страдать и муки ревности познать.
Любовь важна, но долг сильнее. Он беспощадней, но важнее.
И он заставил нас понять, что подождёт, а что не может ждать.
В донских станицах май бушует. Победа! Вся страна ликует:

Повержен враг, в Берлине реет алый флаг!
Но марши быстро отгремели, мы постепенно отрезвели
И снова в трудностях живём — и свой гранит наук грызём.
А дни возврата вспять не знают, уже «купцы» к нам приезжают.

Прощай, наш старый, добрый Чир, мы уезжаем в Армавир.
Мы к Армавиру подъезжаем. Уже вокзал. И мы шагаем в тербат,
Где в самый первый час перловой кашей кормят нас.
Дни золотые отзвенели, мы оглянуться не успели,

Как нас подстригли под ноль и с песней в баню повели.
… Мы уголь тоннами возили. Настолько город им снабдили,
Что, если б мог он враз сгореть, то всю бы землю мог согреть.
Кто был в те годы в АВАУЛИ, тот настоялся в карауле:

Мы регулярно, через день, винтовку брали на ремень.
Но вот уже в УЛО шагаем и там усердно изучаем,
Где сектор силы приложить и как циклон определить.
Нервюры, стрингеры считаем, мотор на части разбираем.

Из ШКАСа учимся стрелять, в уме расчёты выполнять.
На слух морзянку принимаем и коллективно обсуждаем,
Как штурмовать объект земной и как вести воздушный бой…
Опять судьба нас разделяет. Курсантский жребий выпадает:

Кому то в полк идти летать, кому ещё «позагорать».
А мы восторга не скрываем, нам повезло, мы уезжаем.
Под Краснодар лежит наш путь, теперь в тербат нас не вернуть.

Вся ночь в теплушке. Лишь светает — нас Кореновская встречает
Приветом, что из «зоны» шлёт весёлым басом самолёт.
Похоже, здесь другие нравы — в полку летают югославы.
Мы с ними вместе будем жить и даже, может быть, дружить.

Нас эскадрильей называют, на звенья, группы разбивают.
Здесь нас считают за людей, здесь даже воздух здоровей.
Но хоть и воздух здесь просторный, режим совсем не санаторный.
К полётам с самого утра готовят нас инструктора.

Терзаем мы в избытке рвения курсантский КУПЛ и наставления.
Их нужно с толком изучить, чтобы в полёте применить.
Прыжки отнюдь не развлекают — без них летать не разрешают.
И это нам дано учесть на парашютах ПД шесть.

Мы на столах их расстилаем, как надо стропы разбираем,
Их нужно правильно собрать, чтоб головы не потерять.
Затем укладку проверяем, расписки в ранцах оставляем.
Осмотр проходим. А потом — шагаем на аэродром.

А там нас в воздух поднимают и сразу вниз с крыла бросают —
На нашу землю из высот, порядка метров в восемьсот.
Рывок — висеть затем несложно. На приземлении же возможно
И на ногах не устоять, и носом землю пропахать.

Уже к рулёжке приступаем, район полётов изучаем.
И нас везёт, живой едва, многострадальный УТ два.
Инструктор отдыха не знает и терпеливо обучает,
И как рулить, и как взлетать, как «шарик» в центре сохранять.

И как маршрут точней построить, и как расчёт верней усвоить,
Как снос скольжением устранить, и как машину посадить.
У нас у всех одни стремленья, одни надежды и сомненья.
И подготовлен нами впрок песок, наполненный мешок.

И лишь один инструктор знает, кто у него и как летает.
Кого придётся отчислять, кого на вылет представлять.
Он бесконечно нас ругает, ошибки наши разбирает
И в свой для каждого черёд нас на проверку отдаёт.

Меня комэска проверяет и тут же командир полка вручает:
«Рубеж ответственный пройден — мне первый вылет разрешён».
Мотор воздушный винт вращает. Стартер флажок свой поднимает
И разрешает делать взлёт в самостоятельный полёт.

Вдруг нехороший слух проходит. Как будто что то происходит
Меж югославской стороной и нашей Родиной большой.
И югославов отделяют, общаться нам не позволяют.
Буквально в считанные дни домой отправлены они.

Нас это сильно не касалось, в полку работа продолжалась.
Но только мы теперь начнём летать на «Яке» боевом.
Настало время — мы добились того, к чему давно стремились.
Но всё ж нелёгкие пути нам предстоит ещё пройти.

Чуть свет «стоянка» оживает. Состав курсантский начинает
Таскать баллоны, козёлки… Под взмах технической руки.
Бегом команды выполняем и самолёт свой заправляем
Бензином, маслом и водой, и принадлежностью другой.

Мотор от грязи отмываем, перкаль до блеска очищаем.
И в свой очередной полёт уходит чистым самолёт.
Где авиаторы летают, там обелиски вырастают.
Нам тоже ставить их пришлось — без катастроф не обошлось.

В свой полк мы вжились и вплетались, а отчисления продолжались:
И за перелёт часов, и за грехи своих отцов.
Теперь мы к девушкам не ходим, знакомства с ними не заводим.
Нам в напряжении лётных дней без них спокойней и верней.

На «Як 9» мы летаем, фигуры в «зоне» выполняем,
Освоен нами парный строй как единицы боевой.
Мы огрубели, закалились, в заботах общих породнились.
И выпуск наш произойдёт уже на следующий год.

С нас напряжения не снимают, но вдруг нежданно предлагают
Лишь восьмерым из трёх полков вступить в ряды инструкторов.
Что это — честь или везение, или признание умения?
Досрочный выпуск решён, дальнейший путь определён.

Мы с прежней жизнью распрощались. Дороги наши разбежались.
Своя у каждого стезя. Досрочно выпущен и я.
В горах внезапно рассветает, Казбек уже главой сияет.
В вагоне классном свет горит — на бурный Терек поезд мчит.

А мы, недавние курсанты, теперь пилоты лейтенанты,
Должны за год один успеть курс высшей школы одолеть.
И здесь полёты — так полёты! Гудят всех типов самолёты
Над Гайран- Кортом, Таш- калой,над Исти- су и Ханкалой.

Мы здесь по «конусу» стреляем, «щиты земные» поражаем.
И с «Ла-7» групповой ведём свободный, жаркий бой.
Земля и небо — всё мелькает. Мотор в натуге завывает.
Противник в хвост зайти даёт. Стреляет фотопулемёт.

На «потолок» мы здесь летаем. «Пе-2», «Ил-2» сопровождаем.
Хоть невелик наш лётный стаж, освоен высший пилотаж.
Мы методички изучаем. Теперь уже мы твёрдо знаем,
Как психологию понять и как пилотов обучать.

Работа лётчика прекрасна, хотя бывает и опасна.
Пришлось и здесь, в горах чужих, оставить нам друзей своих.
А жизнь ещё виток свершает. И нас приказ распределяет
Всех по огромнейшей стране. Вернуться в СКВО досталось мне.

На нас ответственность большая, ведь мы пилотов обучаем
Не только грамотно летать, но и умело воевать.
Мы им заданья усложняем. Презрение к риску прививаем.
И пусть их всех в дальнейшем ждёт в своих частях большой полёт.

Во всех полках, делами славных, нет мест надолго постоянных.
И, как другим, досталось нам быть нынче здесь, а завтра там.
Мы в небе Балтики бывали, над Белоруссией летали,
В горах Кавказа, под Москвой и в южной стороне степной.

Пути нам дальние знакомы. Лёгки пилоты на подъём.
По полстраны в рывке одном под нашим стелется крылом.
Погода светит нам любая, по нраву облачность сплошная.
Недаром отличает нас высокий лётный первый класс.

Машина плотный строй пронзает и чёткий след свой оставляет.
И я, вираж за виражом, рисую в небе над Днепром.
Нам доля разная досталась, не всем сложилось, как мечталось.
Кто долгий лётный век прожил, кто рано голову сложил.

Но то уже другая песня, она длинней и интересней.
Смогли пройти мы сложный путь и в реактивный век шагнуть.
В тот век мы первыми вступали и стратосферу покоряли.
Был где то рядом, за спиной, барьер оставленный звуковой.

В полётах всякое случалось, бывало что то и срывалось —
В неуправляемом броске висела жизнь на волоске.
На чём мы только не летали, каких конструкций не видали!
Их, чтобы в памяти собрать, не так легко и сосчитать.

На фронт мы так и не попали, хоть лёгкой жизни не искали.
В борьбе за высшую ступень для нас был фронтом каждый день.
Мы честно жизнь свою прожили, ведь мы фундамент заложили
В возможность современных дней — летать и выше, и быстрей.

А те, что в строй теперь вступают, бесспорно дальше нас шагают.
Но всё же легче им идти по проторенному пути.
Всегда мы жили без простоя. Не видим до сих пор покоя.
Не для того наш пройден путь, чтобы теперь с него свернуть.


И если б так могло случиться, что жизнь могла бы повториться,
И снова смог бы я летать – прошел бы этот путь опять.

Мы сердце отдали не злобе и месте,
А лётному делу и воинской чести!