Когда ключи бессильны

Владушка был человеком, чьи руки пахли свежей стружкой и сосновой смолой. Днем он усмирял ревущие пилы на лесопилке — там, где сталь вгрызается в плоть дерева, — а по ночам он сам становился инструментом, из-под которого выходили хрупкие, тонкие строки. Его жизнь была соткана из контрастов: грубая роба лесоруба и невесомые рифмы; молчаливое одиночество и шумный, лохматый «патруль» из кота, кошки и верного хасёныша.
В тот вечер он принес домой бутылку вина — случайную жертву, купленную на алтаре внезапной тоски. Он выпил её жадно, между несколькими ударами  сердца, словно пытался залить пожар внутри. И сон свалил его прямо на диване, не дав даже сбросить тяжесть рабочего дня.
И тогда пришел Ночедрёмлин.
 Он соткался из млечного тумана, мягкий, как шепот облака, с той самой «ватной шевелюрой», о которой писала одна очень известная поэтесса. Он привычно забрал «узелок тревог» — в ту ночь он был тяжелым, пахнущим опилками и винной терпкостью. Ночедрёмлин открыл своим ключом сундук с млечной пыльцой, и над Владушкой расцвели великие рукописи. За окном Часовая Рыба мерно отстукивала секунды вечности, а Звёздный Кот своим сиянием выжигал тени ночных кошмаров. Это была идеальная ночь.

   На следующую ночь Ночедрёмлин летел к знакомому окну с особенным трепетом. У него в сумке звенел новый Сонный Ключ — золотистый, резной, способный открыть дверь в мир, где все стихи Владушки превращаются в живых существ, чем то похожих на самого Ночедрёмлина, с той лишь разницей, что они были сплетены из нитей и жили в своём вязаном, мягком мире, претерпевающим постоянные изменения, переплетаясь каждую ночь на неуловимую глазом деталь, лишнюю пару петелек или узелок.
 Но, переступив порог квартиры, существо замерло. Такая странная тишина. В комнате не было слышно биения сердца — того самого метронома, под который Ночедрёмлин привык плести свои узоры. Ночедрёмлин попытался выпустить облако млечной пыльцы, но она не желала оседать. Образы — обрывки будущих рассказов, фрагменты красивых метафор — разлетались в пыль, едва коснувшись воздуха. Они теряли сущность, становясь безликим, мёртвым туманным мороком.
Владушка лежал на диване, и лицо его было непривычно разглаженным. В нём больше не было тревог, которые можно было бы собрать в узелок.
Ночедрёмлин подошел ближе и коснулся лба Владушки своей пушистой лапкой. Холод. Но это был не холод смерти, а холод бесконечного пути. Владушка ушел в «другую вселенную», в тот самый «космос, которых много», о котором говорилось в той самой  колыбельной.
Маленькое существо достало все свои ключи — один за другим. Оно пыталось подобрать хоть один к этой новой, бесконечно далёкой двери. Но ни один ключ не поворачивался. Этот сон был настолько глубоким, что даже магия Ночедрёмлина не могла вытащить Владушку обратно к свету, продолжающего жить своей невозмутимой жизнью, монитора.

Ночедрёмлин сел на край дивана и заплакал. Его слезы падали на пол, превращаясь в маленькие светящиеся жемчужины, которые тут же подкатывались к лапам притихших кошек и щенка. Животные всё понимали. Они прижались к телу хозяина, как Звёздный Кот прижимался к своей часовой Рыбе, пытаясь согреть её своим теплом в последний раз.
 Вдруг за окном Часовая Рыба  остановилась. Стрелки на её боках замерли на мгновение, а потом начали вращаться в обратную сторону, отсчитывая не время жизни, а время вечной памяти. Звёздный Кот спрыгнул с её спины и мягко прошел сквозь стекло, сев в ногах у Владушки. Он будет охранять этот переход. Он и укажет направление туда, откуда не возвращаются.
Ночедрёмлин в последний раз погладил Владушку по руке, собрал пустой «узелок тревог» и собрался выйти в  рассвет. Теперь он знал: где-то там, за гранью искуплений, Владушка уже пишет свой самый лучший рассказ, и его аудиторией стали сами звезды.
 Ночедрёмлин присел на край дивана, и его слезы-жемчужины на ковре продолжали светиться, как  застывшие светлячки. Он больше не плакал навзрыд, но в его маленькой, пушистой груди, сотканной из млечного тумана, вдруг родилась странная, тончайшая вибрация. Это был не звук, это был отзвук души, ритм шестого чувства, которое, словно невидимая нить, связывало его с Владушкой. Где-то там, за немыслимыми тысячами километров от Земли, за гранью атмосферы и Города Мечты, в немой и застывшей черноте космоса, раздался тишайший, едва различимый шум. Это не было обычное эхо; это было неземное эхо шагов. Шагов, которые, Владушка, этот сосновый поэт, этот неисправимый романтик, делал к звёздам, уходя в туманности послежизни.
 Ночедрёмлин замер. Пустая и развязанная сумка Узелков тревог лежала на прикроватной тумбочке, но сонные ключи всё ещё звенели в его кожаном мешочке. Вдруг, Ключ Вечного Сна, который он так и не использовал, заискрился в его лапке, точно отражая в себе циферблат Часовой Рыбы за окном. В сознании Ночедрёмлина пронеслась мысль, столь же глубокая, как и сама застывшая темнота: никто не должен быть одиноким во Вселенной. Никто и никогда.
 "Ты не будешь одинок, — тихо прошептал Ночедрёмлин , — Никогда. Слышишь, НИКОГДА! " Последнее слово вырвалось из его маленькой груди как пронзительный, разрушающий тишину крик. Он срывается с дивана, перемахивает через притихших кота, кошку и маленького хаски, которые всё понимают. Он подхватывает свою сумку, и, пролетев сквозь замершее окно, мимо застывшей Часовой Рыбы, устремляется в бесконечную черноту.
 Он мчится, превращаясь в светящийся клубок млечного тумана, по той самой нити, которая пронизывает космос. Он вглядывается в мерцающие туманности, пытаясь отличить те самые шаги Владушки от шагов множества других звёздных странников, которые, возможно, когда-то тоже уходили. Этого не знает никто, догнал ли он его. Этого не знает никто, кроме, быть может, тех самых двух светлых точек в черноте космоса, которые иногда, когда ночи сияют звёздами как никогда, можно заметить. Бегущие по реке времени в место, куда приводят мечты всех неисправимых, не умеющих взрослеть романтиков.