записки из окопов

Иногда мне кажется, что мир сходит с ума не резко, а медленно.
Не в один день — а по кусочкам.
Сначала ты просто читаешь новости.
Потом привыкаешь к страшным словам.
Потом ловишь себя на том, что уже не удивляешься.
И вот это пугает больше всего.

Пугает не только война.
Пугает то, как легко она снова становится частью реальности.
Как будто человечество вообще ничему не учится.
Как будто мы прожили столько боли, столько потерь, столько катастроф — и всё равно снова идём туда же.

Иногда хочется просто выключить всё.
Не читать. Не смотреть. Не знать.
Потому что внутри уже не помещается это количество чужой боли.
Но потом думаешь: если отвернуться, разве это исчезнет?

Страшно от того, что где-то прямо сейчас кто-то теряет дом.
Кто-то — мать.
Кто-то — ребёнка.
Кто-то в последний раз слышит чей-то голос.
И в этот же момент где-то кто-то пьёт кофе, смеётся, листает ленту, живёт обычный день.
И мир почему-то вмещает в себя и это, и то одновременно.

Иногда мне кажется, что самое страшное в войнах — не только взрывы, смерть и разрушение.
А то, как быстро обесценивается человеческая жизнь.
Как легко она становится цифрой, сводкой, статистикой, “ситуацией”.
Хотя за каждой такой “цифрой” был целый мир.
Чьи-то привычки, любимая чашка, смех, планы, страхи, недосказанные слова.

И я не понимаю, почему всё снова строится на жадности, власти, разделении, ненависти.
Почему людям так трудно просто остановиться.
Почему столько сил уходит на уничтожение, а не на то, чтобы сохранить.

Наверное, больше всего я боюсь не самих новостей, а того, что мы можем привыкнуть.
Что боль станет фоном.
Что сирены, разрушения и слёзы станут просто ещё одной частью общего шума.
И в какой-то момент никто уже не будет по-настоящему слышать.

Мне хочется верить, что в людях ещё осталось что-то живое.
Что сострадание всё ещё сильнее жестокости.
Что однажды у мира всё-таки закончится этот вечный приступ саморазрушения.
Но иногда эта вера звучит очень тихо.

И всё, что остаётся, — это хотя бы не становиться равнодушной.
Не позволять себе думать, что чужая боль — далеко.
Потому что сегодня “где-то там”,
а завтра — уже слишком близко.