Вечерний обход - часть первая!

 «Вечерний обход на Гауптвахте - 666»
Часть первая - Ведьма

Вечер. Тюремный двор пустеет. Фонари мерцают, отбрасывая длинные тени. Заключённые замирают у решёток, чувствуя: она идёт. Слышен только лязг цепи.
Ширмачёва появляется из тьмы. Не спешит. Идёт медленно, Останавливается напротив камеры № 13.
Заключённый из камеры № 13 ( пытается улыбнуться, говорит слишком бодро):
— Надзиратель, а сегодня ведь… праздник! День освобождения какого-то там города. Может, хоть баланду повкуснее дадут?
Надзиратель молчит. Смотрит. Её глаза блестят в полумраке. Она делает шаг ближе, кладёт ладонь на решётку. Металл шипит, будто от прикосновения раскалённого железа.
Ширмачёва(тихо, почти ласково):
— Праздник?
(пауза. Она наклоняется ближе, голос становится ледяным)
Вы не должны тут много радоваться и думать, что вы на отдыхе.
Здесь нет праздников. Здесь есть только режим.
И твой «день освобождения» — это день, когда ты перестанешь дышать.
Заключённый из камеры  № 13 (бледнеет):
— Я… я просто пошутил…
Ширмачёва (усмехается без улыбки):
"Ты ж сам себе врёшь, мой бедный гений,
Пока тебя тащат на раз…"
Думаешь, я не вижу, как ты прячешь записку в рукаве? Как шепчешься с соседом? Как мечтаешь о побеге?
Завтра — уборка двора. Вручную. Без перчаток. До тех пор, пока не сотрёшь пальцы в кровь.
"Чтоб вы сдохли, как папы ваши паштеты, если ещё раз я услышу про «праздники»."
(разворачивается, идёт дальше. Заключённый № 13 отступает вглубь камеры, вынимает из рукава скомканную записку. На ней написано:

Ты что то конечно имела!
Сказав что расскажешь потом!???
В интригах не ясного плена,
В долгу не остался мой пол...

Ширмачёва, не оборачиваясь, бросает через плечо):
— И да, записка — не спрятана. Я видела её ещё до того, как ты вошёл в камеру.
(звук удаляющейся шагов. В камерах — тишина. Никто не дышит.)
Звук шагов затихает... В камере № 17 переглядываются. Кто-то нервно хихикает. Другой толкает соседа локтем, шепчет на ухо. Смех становится громче, развязнее. Один из заключённых, Лысый, громко, на весь коридор, отпускает гнусную шутку — про «шутки ниже юбки», с откровенным, оскорбительным подтекстом. Остальные взрываются хохотом: кто;то хлопает себя по колену, кто;то давится кашлем от веселья. Звук разносится по коридору, отскакивает от стен — и вдруг обрывается.
В дверном проёме снова стоит Ширмачёва. Будто выросла из пола. Ни звука, ни движения — только её глаза, жёлтые и немигающие, впиваются в каждого. Воздух сгущается, становится тяжёлым, будто перед грозой. Заключённые замирают, улыбки сползают с лиц.
Лысый (голос дрожит, пытается сохранить браваду):
— А… надзиратель, мы это… просто…
Ширмачёва (не повышает голоса, говорит ровно, почти равнодушно):
— Просто?
(делает шаг вперёд. Цепь на её поясе тихо звенит — единственный звук в мёртвой тишине.)
Вы не на курорте.
А уж тем более — не должны позволять себе думать, что здесь есть место таким шуткам.
(обводит взглядом камеру. Никто не смеет поднять глаза. Даже Лысый съёжился, будто стал меньше ростом.)
Думаешь, я не знаю, кто начал? Кто подначивал? Кто смеялся громче всех?
Я знаю. Всегда знаю.
(пауза. Она медленно поднимает руку, указывает пальцем на Лысого, потом на двоих других — тех, кто хохотал громче всех.)
— Ты. Ты. И ты.
Завтра, с рассветом — чистка канализации. Вручную. Без защитных костюмов. До тех пор, пока не будет идеально.
А если я ещё раз услышу подобное…
(наклоняется ближе, голос падает до шёпота, но от этого звучит ещё страшнее)
"Чтоб вы сдохли, как папы ваши паштеты, если ещё хоть один звук — хоть намёк на такую «остроту» — сорвётся с чьих то губ."
(разворачивается, идёт к выходу. На пороге останавливается, не оборачиваясь, бросает через плечо — так тихо, что приходится вслушиваться):
И да… утро вы точно не захотите ждать. Потому что оно начнётся для вас в три часа ночи. С лопатами. И с ведром, куда вы будете складывать… всё, что найдёте.
Каждый из вас возьмёт по ведру. И понесёт его через весь двор — на глазах у всех. Чтоб остальные видели, что бывает за «шутки ниже юбки».
(уходит. Дверь камеры с лязгом захлопывается. В помещении — тишина. Кто то нервно сглатывает. Лысый бледен, пот стекает по виску. Один из заключённых, тот, что смеялся вторым по счёту, тихо произносит):
— Я же говорил… не шути про это при ней...
Другой (едва слышно):
— Она не просто надзиратель. Она… знает. Всегда знает.
(в камере гаснет свет. Остаются только тени на стенах — и ощущение, что Ширмачёва всё ещё здесь. Где то рядом. Смотрит. Слышит. Ждёт следующей ошибки.)

Конец первой части

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...