Хочется жить

С утра занимался весенний солнечный день, каких давно уже не было.

Солнце поднималось над бухтой Владимира, озаряя прибрежные селения. Чётко вырисовывался маяк, ворота в бухту, Норд-Ост.

Высоко на лестнице у самого чердака большого дома сидела девчушка лет пяти, болтала босыми ножками и пела задорно:

– Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой…

Дальше она слов не знала и начинала песню сначала уже, наверное, в двадцатый раз. Её светлые коротенькие волосы, постриженные ножницами под горшок, развевал ветерок, а большие серые глазёнки ждали чего-то необычного.

– Мама, – закричала девчушка, – парад начинается! Уже все подводные лодки выстроились в линеечку и катера торпедные. А впереди какой-то корабль или эсминец, или линкор.

– Смотри не упади! – ответила мама, которая возилась тут же недалеко от лестницы, делая грядку под лук.

– Что я, маленькая что ли? Это я падала, когда мне было четыре года, а теперь мне скоро шесть! Правда, мама?

– Правда, – ответила мама, занимаясь своим делом.

– Ай, мама, уже духовой играет! Как красиво! Столько разных цветных флажков. И на лодках!

– Адочка, не крутись там, сорвёшься!

Но Адочка не унималось.

– Мама, а что война кончилась, значит скоро папа приедет?

– Приедет – ответила мама, хотя точно знала, что муж не приедет. Написал письмо, что женился на медсестре Оле и если приедет, то заберёт старшего сына – Володю. Поэтому у матери и болела душа, рада ли она была победе или нет, сама не знала.

А Адочка по-прежнему донимала:

– Мама, а я вам с папой родная?

– А как же! – отвечала мама.

– А баба Ганя говорит, я вам не родная, говорит, что меня отец из Германии прислал в посылочном ящике и что я – немчёнок. Говорит, у вас все чёрные, а ты – белая, значит не родная.

– Дура твоя баба Ганя! Пожилая женщина, а всё детей дратувать любит.

– Родная, родная, – несколько раз повторила Адочка и стала быстро, как обезьянка, спускаться с лестницы. Ей хотелось скорее сказать это сестрёнке Таиске, которая мыла полы в доме. Но только она выбежала во двор, открылась калитка с улицы и зашёл брат Володя, таща за собой на верёвке огромного краба.

– Ой, мамочка! – что есть мочи заверещала Адочка.

На её крик прибежала с огорода мама, а из дома с мокрой тряпкой в руках выскочила Таиска.

– Ну сумасшедшая, ты что так орёшь, я опять думала, что случилось.

Володя стоял с победоносным видом и рассказывал, как он поймал такого краба. Подтянув штаны повыше к груди, и расправив закатившие до колен штанины он говорил:

– Закинул удочку и жду (ловил он с пирса у агар-завода), тяну назад удочку, а она не идёт. Хотел дальше тянуть, а мне дяденька один подсказал. Не рви, говорит, наверное, это краб, тяни его к берегу. Я и по пирсу, по пирсу дотянул до берега. Когда увидел, что краб, думаю, не дотащу его, он же колючий и живой. Я его по берегу так и потащил, и уже около второго барака вытащил из воды и потянул по сухому песку. Вот, притащил.

Володя шмыгнул носом, сплюнул сквозь зубы слюну, как большой, и стоял с самодовольным видом. Мы все разглядывали краба. Но потом мама, как бы спохватившись, сказала:

– Не смей мне больше этого делать, утащит краб в море.

Но Володя не сдавался. И обещал, что в следующий раз поймает краба ещё больше этого!

Вечером ужин был праздничный. На столе красовался отварной краб, а к нему картошка, черемша, хлеб. Две лапки мама отнесла своим родителям, они жили за стенкой. И только Адочка сидела в углу на сундуке, это было её любимое место за шторкой, и хлюпая носом, жалела живого краба, которого сварили. Хлюпала и повторяла:

– Да, он тоже жить хотел! – и краба упорно не ела.

Пока мама была у родителей, Володя с Таиской успели разодраться, а Адочка орала ещё сильнее. Мама прибежала на крик и в тот момент, когда Володя повалил Таиску на кровать и намеревался ударить, а та, задрав ноги орала, мама дала всем по шлепку и разогнала обоих по разным комнатам.

– Що за диты!? У людей диты, как диты, а тут только с хаты, а вони ж в драку.

Мама серьёзно, как будто, никогда не ругалась, она никогда не говорила бранных слов, сильно не наказывала, лишь иногда слегка полотенцем или ладонью могла шлёпнуть по заду. Но всегда ей казалось, что у людей дети лучше. У неё не было манеры при людях хвалить своих, но в душе она отмечала – Нет мои не хуже, послушные, помогают хорошо! И что бы я без них делала?





Прошёл праздник Победы. Больше не было войны. Ожило Приморское село Весёлый Яр. Никогда, кажется, не было так хорошо.

Село наше маленькое, но уютное, расположилось на песчаной косе. И с бухты ночью, когда в домах горели лампы, казалось полумесяцем. В длину посёлок километра два-три, не больше, а посредине возвышается сопка Молдованка – краса и гордость нашего села. С двух сторон Весёлый Яр омывается речками. Справа – Холувай, а слева такая маленькая речушка, которая в летнюю пору почти пересыхает и становится, как ручей. Но в период дождей разливается, настолько увеличиваясь в размерах, и так порой глубока, что даже уносила скотину.

Достопримечательность села – завод «Агар-агар». Почти все люди, проживающие в Весёлом, работали на заводе и лишь некоторые в воинской части, которых вокруг было больше, чем чего-либо другого.

В селе находились здание сельсовета с огромным красным флагом, медпункт, школа, а ещё клуб, который расположен был в старом бараке и закрывался, как конюшня.

Я ничего до восемнадцати лет не видела лучшего, и мне казалось, лучшего села, чем Весёлый Яр нет, ни только в Приморском крае, но во всём свете.





Вечером, когда надо было укладываться спать, Володя, сопя носом спросил:

– Мам, можно я почитаю?

– Никаких чтений! – строго сказала мама. – Ты знаешь, нет керосина.

И Володя лёг под одеяло. Когда уже все крепко спали, он тихонько встал, взял книгу, лампу и, по-воровски крадучись, шмыгнул на улицу. По двери от кладовки залез на чердак, предварительно закинув туда книгу. Расстелил старое пальто, зажёг лампу и довольный начал читать. Книга была интересной «Как закалялась сталь».

Утром Адочка услышала, как шумела мама. Она ругала Володю, что пожёг весь керосин – это последний. И что он должен идти в школу, а он не выспался. Но Володя, кажется, не отчаивался, а был очень доволен, только говорил:

– Мама, а книга уж очень интересная!

Володя с Таиской убежали в школу, мама ушла на работу и Адочка одна осталась дома. Вообще мама боялась её оставлять дома одну. И пока старшие дети были в школе, Адочке надо было идти к бабушке.

Не любила Адочка ходить к бабушке. Не сказать, чтобы она не любила бабушку, та была добрая и совсем не злая, но дед! Ему было трудно угодить. То не черти мелом по забору, то не рисуй классы во дворе, ну ничего нельзя! А вообще дед был хозяин что надо, всё у него было в порядке, всё по полочкам. Дрова нарезаны и наколоты, калитки не болтались, как у нас. Дом был большой. Его строил дед с моим отцом ещё перед войной. Наша половина так и осталась недостроенной. Веранда была совсем открытая. Дед свою половину отделывал, а у нас за время войны и забор падал, и калитка покосилась. Дед всегда говорил Володе:

– Ты хлопец большой, делай!

Но какой он хлопец большой в двенадцать лет?

Все ждали отца. Вернётся, увидит, не уедет.



Побродив без цели по двору, Адочка взяла свои игрушки (стёклышки разные) и решила пойти на речку их помыть. Но одной ей не хотелось, и она забежала за подружкой Любкой Кравцовой. Нагрузившись стёклами, отправились на речку. Высыпали их на берегу на травку и начали мыть, каждая свои. Каких только там не было! Если оказывалось, что у кого-то были одинаковые стекляшки, они менялись. Но вдруг Адочка увидела у Любки стёклышко, которое по праву должно было принадлежать ей. Это ведь от её разбитой чашки! И там были красивые цветочки.

– А почему ты моё стёклышко забрала?

– Это моё! – настойчиво сказала Любка.

– Нет моё! – И Адочка схватила рукой стёклышко. Любка, изловчившись рванула стекляшку, но Адочка заорала. Из пальца хлынула кровь, и макушка пальчика вместе с ногтем отвисла в сторону.

Держа палец другой рукой и заливаясь кровью, она неслась с речки. Бабушка уже в окно увидела плачущую внучку и выбежала навстречу.

– Ах, ты, сукина дочка! – это было её единственное ругательство.

Бабушка быстренько промыла, примочила берёзкой, приставила маковку пальца и завязала белой тряпочкой. Накормила и сказала, чтобы никуда не отходила от дома.

Адочка сидела на лавке возле дома, как велели, болтая грязными ногами и снова мурлыча какую-то песенку, но сама теперь точно знала, что Любка воровка, украла у неё стёклышко. Тут она вспомнила, что на берегу оставила все свои драгоценные стёклышки и теперь Любка заберёт их все. Но как же сбегать? Ведь сказали никуда не ходить. Адочка вернулась к бабушке и увидела, что та прилегла отдохнуть, а окно у неё в комнате на огород, значит можно бежать. Захлопнув калитку, Адочка стремглав рванула на речку. На том месте, где девочки мыли игрушки, не было ни Любки, ни игрушек. Адочка печально побрела домой. Но подходя к дому, она увидела возвращающуюся Таиску из школы и пожаловалась, что игрушки Любка забрала все.

– А что у тебя с пальцем?

– Да немного порезала.

– Ладно, не хлюзди! Заберём твои игрушки. – По-деловому заявила сестричка, перенимая тон у старшего брата.

И Адочка, вприпрыжку, побежала за сестрёнкой в дом. Таиска заглянула в кастрюли. В одной стоял борщ без мяса с крапивой, остальные были пустыми. И лишь огромный чугун всегда стоял на плите и в нём была картошка в мундире для хозяйства.

– Ты кушать хочешь? – спросила Таиска.

– Нет! Меня бабушка гречневой кашей кормила.

У бабушки всегда были запасы. Её снабжала средняя дочь Марина, у которой муж был офицер. И жили они недалеко в Тимофеевке.

– Сахарку бы кусочек! – сказала Таиска. – Но вот куда мама спрятала?

– А давай поищем – предложила Адочка.

Закрыв на шпингалет дверь, они принялись искать во всех ящиках, куда только мама могла спрятать, но нигде не было.

– А может вообще у нас нет его? – сказала Адочка.

– Я видела, как мама завязывала в белый мешочек, – прищурив чёрные глаза, прошептала Таиска. – И, наверное, она забросила на камин.

Камин был высоким. Но чем не рискнёшь ради того, чтобы хоть немножко во рту подержать сладкого.

Подставили табуретку, залезла Таиска, надо было ещё подсадить Адочку, но удержит ли она? Удержала, но напрасно – сахару там не оказалось. Оставалось последнее – буфет.

Буфет был роскошью в доме. Мама купила его у одних военных, которых переводили в Севастополь. Тёмной полировки, на витых ножках крепилась вторая часть, которая доходила почти до самого потолка, а сверху резной ободок, как коронка, что придавало буфету особую красоту.

Мы с сестрёнкой смотрели на буфет и думали, лезть или нет. А ну как скоро брат из школы придёт? И точно, послышались шаги и Таиска побежала открывать дверь, предупредив Адочку молчать, что они искали сахар.

Откровенно Адочка больше любила брата. И брат любил её больше, ведь она была малышка. А с Таиской они ругались и дрались.

Напившись молока с хлебом – это было любимое блюдо детей, Таиска принималась за посуду и уборку. Володя старался почитать, пока нет мамы. Адочке было скучно, и она устраивалась рядом с братом. Разглядывая его, она с удовольствием отмечала, что её брат самый красивый, а через неделю ему будет уже тринадцать лет!

– Володя, а ты меня возьмёшь с собой на рыбалку?

Не обращая внимания на сестрёнку, он всё же сказал:

– Возьму!

Ей так хотелось разговаривать с братом ещё, но он как будто её не замечал. Вдруг улыбался, а потом делал суровое лицо.

– Володя, а ты кому улыбаешься?

– Да отстань ты наконец! Видишь я читаю, книга очень интересная!

– А как она называется?

– Три мушкетёра.

– А-а-а – протянула Адочка, как будто понимая, что за книга.

Наконец она вздохнула и сказала:

– Скорее бы мама пришла.

– Володька, садись уроки делай! – закомандовала Таиска. – Сейчас мама придёт, она тебе задаст три мушкетёра.

Сама устроилась за столом, обмакнула ручку с пером в чернила и начала писать. Адочка придвинулась к ней и смотрела, с каким усердием писала сестра.

– А что ты пишешь?

– Упражнение.

– А Арихметику тоже будешь делать?

– Не арихметику, а арифметику.

– Ну ладно, ну ты тоже будешь делать, да?

– С арифметикой у меня хуже, придётся просить Володю решить задачу.

– А вот я когда пойду в школу, я тоже так же буду писать. И задачи тоже буду решать.

И Адочке не верилось, что уже скоро, на следующий год она пойдёт в школу. А пока мама сказала, что через месяц только исполнится шесть лет.

Володя уже делал свои уроки и решал Таиске задачку.

Адочка ушла в другую комнату и затихла. Она играла. Вытащила из сундука всякие накидушки, вышивки, разложила их по всей комнате и ходила ими любовалась.





Незаметно подошёл день рождения Адочки. Мама сшила ей сарафан. Обещала платье, но материала не хватило. Было на дверях две шторины, из одной она сшила платье Таиске, а из другой себе кофточку и Адочке сарафан.

Адочка была на седьмом небе, носилась, кружилась, хвасталась всем, что она именинница и мама сшила ей такой красивый сарафанчик. Бабушка на день рождения принесла два стакана гречки и пять грудок сахара. Мама сварила вкусную гречневую кашу и какао. Что такое какао Адочка не представляла, когда лизнула языком порошок.

– Фу! Какая гадость!

– Ничего. Вот сварю, за уши вас не оторвёшь – отвечала мама.

Уселись за столом. Мама налила в тарелки каши с молоком. Для нас это было роскошью. В особенные дни, как этот, мы могли поесть такого праздничного блюда. И уже было принялись за какао, как явилось наше хозяйство. Пришли гуси и гоготали у калитки. Никто не поднимался и Адочка (ей хотелось в этот день чего-то необыкновенного) соскочила с табуретки.

– Можно я их загоню!

– Ну иди – сказала мама, – и сделала большую оплошность.

Адочка вмиг открыла калитку, гусак изогнул шею и рванул её за сарафанчик.

– А-а-а!

Тут же выбежали все сидящие за столом, но было поздно. Сарафан был разодран сверху до низа, а Адочка орала, что было мочи. Завели именинницу домой. Мама сама загнала гусей, а потом, вернувшись, принялась зашивать сарафан.

– Не вой, не вой. Сейчас зашью, будет, как новый, сосем не видно будет.

Какао уже остыло, допили Володя с Таиской. Маме же с дочкой малышкой было не до какао. Адочка продолжала всхлипывать и после того, как мама снова одела на неё сарафанчик. Пришла корова с пастбища и маме надо было идти доить.

– Ну всё! Прекращай плакать. Ты что забыла, что тебе уже шесть лет и ты уже большая.





Улица наша небольшая. Семь домов по левую сторону, семь по правую. Но детворы в каждом доме полно. И как только приходили тёплые деньки, мальчишки начинали играть в лапту. Против нашего дома стояли два дома Мыльниковых. И только у Мыльниковых было столько детей, что в лапту играть можно было им одним.

Так что улица наша во все времена была шумной и весёлой.

У Мыльниковых отцы не воевали и дома всегда был порядок. Чисто во дворе и у двора. И что больше всего мне нравилось – цвели огромные яблони и черёмухи. Мы же у своего дома сколько не пытались садить, то засохнет, то кто-нибудь сломает. Дом стоял на углу, на перекрёстке всех дорог.

А больше всего, что мне не нравилось, недалеко от нас находилось кладбище. Даже из окна были видны кресты, особенно в зимнее время. И я всегда была в шоке, когда провозили покойника мимо дома. Я старалась спрятаться и не видеть, ибо если я только его видела, то не могла уснуть всю ночь, мне было жутко страшно.





Закончили дети школу. Началось лето, по-настоящему тёплое. Володя часто бегал в лес, носил лук. Мы его сушили, а потом сдавали. Поспела земляника и Володя часто приносил ягоды. Мама даже один раз сварила варенье. Значит сахар где-то есть, смекнула Таиска, и решила опять меня спровоцировать.

– Знаешь – как-то сказала она, – сахар всё-таки на буфете. Как мама уйдёт на работу, достанем.

И этот злосчастный день настал. Володя с утра убежал на рыбалку, мама была на работе, мы решили полакомиться.

Поставили две табуретки рядом, встали рядом, ещё высоко! Надо на табуретку поставить табуретку, потом её держать, а мне надо было лезть. Залезть-то залезла, но как только вцепилась в коронку буфета (она была приклеена), она тут же отвалилась. Но зато стало хорошо видно. Там стоял ящик Володиной коллекции «Птичьи яйца».

– Знаешь, здесь нет мешочка.

– Ну нет, так слезай.

Но нога у меня не дотянулась до табуретки, а руками я мёртво держалась за буфет, так и грохнулась на пол. На моё счастье, отделалась лишь царапиной на руке. Но что нам теперь будет! В буфете разбилась посуда, вылилась из бутылки «берёзка», а самое главное – перевернулся Володин ящик с коллекцией. Ну, будет нам! На шум уже бежала бабушка, мы обе ревели, но не говорили зачем мы туда лазили.

– Стэрво родымец! – ругалась бабушка. –Та що за диты?

Бабушка по-украински говорила чисто, а мама уже вперемешку. Пошла, позвала деда, поставили кое-как буфет. Таиске, как старшей, баба дала по заду шлепка.

Всё убрали и сидели обе сердитые. Потом Таиска начала ворчать:

– Не могла удержаться.

– Да у меня ещё палец до сих пор болит, мне стало больно!

Палец действительно заживал с трудом. Бабушка его немного неровно приложила, и он криво прирастал.

– Давай маме не скажем. – говорила Таиска. – Не будем её расстраивать.

– А бабушка всё равно расскажет.

Но бабушка может и не говорила маме, чтоб лишний раз её не расстраивать. Но мама-то видела, что коронки на буфете нет, её надо приклеить, но молчала. Мама была всегда очень сдержана, иногда и знала все наши проказы, но не наказывала. Она иногда при бабушке плакала и говорила:

– Я их и так не вижу. Мне хочется их приласкать, а я прихожу, ругать надо.





Лето пролетало быстро. Начали поговаривать, что осенью приедет отец.

Адочка его не помнила и не ждала. Стоял жаркий август. Уже закончили с сенокосом, в огородах была свежая картошка и огурцы. У ребятни целыми днями были зелёные рты, жевали любую зелень: кислица, морошка, барбарис, дикий лук…

Иногда устраивали такие походы – брали хлеба и соли, и шли бродить по лесу. И с эти хлебом ели всё, что попадалось съедобное. И, конечно, в июле-августе много купались, то в речке, то в заливе (там была вода теплее), то в бухте. Адочка плавать не умела и брала с собой наволочку, но в шесть лет она уже плавала без наволочки.





Глубокой осенью, когда уже давно всё было убрано с огорода и земля стала холодной, Адочке приходилось сидеть дома одной, потому что не во что было обуться. Володя с Таиской были в школе. Одной было скучно. И Адочка принялась листать книги, которыми был заполнен весь низ буфета. Она монотонно перелистывала страницы и останавливалась лишь на картинках, подолгу разглядывая. К Адочкиному сожалению по большей части книги были без картинок.

– Ну что за книги, если нет картинок, – удивлялась и досадовала она.

И когда уже выгребла из буфета все книги, залезла в него сама и легла, поместилась. Тогда она решила пошутить, пусть, дескать, меня Таиска найдёт, а я буду лежать в буфете. Адочка закрыла створки и стала ждать. Но шло время, а сестричка не возвращалась из школы.

Когда же наконец пришли брат с сестрой, то сразу догадались, что она спряталась в буфет, возле которого была гора книг. Открыв дверцы, они обнаружили внутри младшую сестрёнку крепко спящей свернувшись клубочком.

Адочку разбудили, да ещё заставили сложить на место книги, но они почему-то не слушались и падали.

– Ну почему они меня не слушаются? Ну помогите мне!

– Когда выгребала, никого не просила, – злорадствовала Таиска. – А теперь ноешь. Сама складывай.

Вернулась мама и сказала, что отец приехал, уже в Ольге, что за ним поехал дядя Толя (муж маминой сестры – офицер) на «Эмочке».





«Эмочка» подъехала к нашему дому только на следующий день к вечеру. Володя с Таиской вперегонки бросились к машине. Размеренно, не торопясь пошла мама (она сегодня была необыкновенно красива), стройная, в новой кофточке из шторины и в юбке из мешка, крашеной в коричневый цвет. Волосы у неё сегодня не были заплетены в тугие косы, как всегда, а собраны в пучок и заколоты шпильками. Адочка не тронулась с места. И только когда выходила мама из двери, она подумала про себя – Какая у меня красивая мама!

Из машины были слышны пьяные голоса. Дядя Толя уже пел песни, а он пел красиво и сам сочинял. Не знаю сколько прошло времени, но в комнату никто не входил. Адочка совала соломинки в дырочки на створке печки. Вдруг как-то враз открылась дверь и в комнату ворвался солдат в длинной шинели с вещмешком за плечом. Адочке стало страшно, она подскочила и заорала.

– Доча, это я, папа. Ты, что меня не узнаёшь?

Да откуда было ей узнать. Когда отец уходил на фронт, ей было два года. Он схватил на руки, прижал к небритой щеке и поцеловал. Адочка отстранилась, вытерла губы и начала сползать с рук, ничего не говоря. Отец ей не понравился! И потом они ещё целый год не могли наладить отношений. А Адочка упорно не называла отца папой.

И потом, когда все уже сидели за столом, и стояла картошка с капустой, и бабушка принесла кусок сала по такому случаю, и Таиска с Володей не могли нарадоваться, что вернулся отец, Адочка заползла на своё любимое место – сундучок и выглядывала дико, как зверёк из-за шторки.

И когда ушли все гости, и всё было убрано со стола, и крепко спали Таиска и Володя, ведь им утром в школу, Адочка сидела за шториной и не ложилась. Она всегда спала с мамой, а теперь мама укладывала её с Таиской и Адочка упорно не хотела ложиться спать.

Мама прикрикнула и сказала, что накажет. Адочка ещё долго не спала, и слышала, как в другой комнате разговаривали мама с папой, ей даже казалось, что мама плачет, и очень было жалко маму, и хотелось пожалеть. Она встала и пошла к отцу с матерью. Мама увидела дочку, быстро встрепенулась, вытерла глаза и спросила:

– Ты что не спишь?

– Можно я здесь буду спать на коврике у кровати?

– Это ещё что? Пол грязный, его затоптали и коврик уже грязный. Иди ложись.

– Ну, ладно, только не надо плакать, мама!

– Всё, всё, никто не плачет. Мы спим.

Адочка ушла. Но когда мама проснулась, чуть не наступила на дочку, спящую на коврике.





Отец от нас не уехал. И мы, кажется, были счастливы.

Правда на работу он устраиваться не торопился, всё выбирал себе место. До фронта он работал на заводе, почему же сейчас не хотел там работать? Дома тоже не торопился что-то делать, всё отдыхал. Встречался с друзьями и частенько приходил пьяным. Мама ничего не говорила ему, но ждала, что же будет дальше. А чем дальше, было хуже. К Новому году он устроился на пекарню, где работала мама, а её уволил. А через два месяца отца вызвали в райком и, так как он был коммунистом, предложили работу инспектора заготовок в Минзаге. Здесь-то и начались наши мучения.

Отец уезжал надолго в командировки по району, а мы, как жили без него, так и остались. Опять дрова пилить и колоть, всё это доставалось ребятне. Забор, как стоял завалившись, так и остался, калитка вот-вот отвалится. А самое страшное, мы остались без хлеба. Карточек нам не давали. Когда мама работала на пекарне, проблем не было. Теперь же маму туда не брали. Ребятишки исхудали на одной картошке, хлеб покупали редко. Булка стоила сто – сто пятьдесят рублей.

Весь март отца не было. Он приехал где-то в начале апреля на красивой лошади, которую звали Секунда. И сказал, что это будет лошадка наша. Привёз подарки всем, обувь, а маме красивый шёлк на платье. На отце был тёмно-синий костюм «сталинка», брюки галифе и красивая фуражка с кокардой. 

Дети бросились снова к отцу, забыв все свои невзгоды. И лишь Адочка сидела на сундуке и не брала свои ботинки. Ботинки ей нравились, но была такая вредная и всё упиралась, думая – ботинки одену, потом скажет, почему отцом не зовёшь.

Володя примерил свои американские ботинки и, поскрипывая, ходил по комнате, а ещё отец привёз ему брюки и теперь брат был совсем неотразимый. Таиске туфельки тоже подошли. Лишь Адочкины ботинки простояли до утра, она к ним не притронулась.

Отец решил наладить с дочерью отношения, старался больше с ней разговаривать, просить, чтобы она что-нибудь принесла. Адочка была послушна, всё исполняла, но без радости.

– Доча! – как-то сказал отец. – Ну подойди ко мне!

Адочка нехотя медленно подошла. Отец посадил её на колени, погладил по голове и спросил:

– За что ты меня не любишь?

Адочка молчала, она и сама не знала за что. Не нравился, да и всё.

– Ну, если не будешь называть меня папой – продолжал отец, – продадим ботинки и всё.

– Ну и продавайте! У меня тапочки есть.

– Какие тапочки?

– На заборе висят.

Да, там действительно висели, но только верха от тапочек. Их ещё во время войны мама сшила, а подошвы поставить было некому.

– Но теперь они уже маленькие тебе, ножка ведь выросла. А в этом году тебе будет семь лет и пойдёшь в школу. Я тебе красивый портфель куплю.

Адочка не знала, что такое портфель, потому что все ходили с тряпичными сумками. Володя ходил в школу с зелёной противогазной, Таиске мама сшила. И Адочка прошептала:

– А я не хочу портфель. Я хочу сумку.

Папа не перечил и сказал:

– Хорошо. Сумку, так сумку. А сейчас давай померяем ботинки.

Адочка кивнула в знак согласия. Папа помог одеть ботинки, сказал:

– Видишь, какая ты красивая в новых ботиночках. А осенью пальто купим.

Адочка смотрела на себя в большое зеркало и видела, как блестели её чёрные ботиночки.

– Так мы с тобой больше не будем ругаться. Доча?

Адочка быстро села и начала расшнуровывать ботинки.

– Ну что ты делаешь! – уже чуть не закричал папа. – Иди погуляй в них.

И дочка обрадованно выпорхнула на улицу.





Отец немного начал заниматься хозяйством. Поднял забор, закрепил калитку, на лошадке вспахал огород. Володе нравилась наша Секунда. Он её водил поить на речку, купал её, чистил, а потом стал ездить верхом. Он умел запрячь лошадь в телегу. И когда папа собирался ехать на телеге, он говорил:

– Володя, запрягай!

В эту весну у нас случились сразу две неприятности. И Володя и Таиска остались на второй год. Володя в пятом, Таиска в третьем классе. Отец, конечно, их поругал, но в те времена учиться было сложно. Бумаги нет, чернил нет, книг нет. Детей в классах по сорок человек и более. Условий хороших нет. Дети дома уроки почти не учили, контролировать некому. Требовали от детей много, но условия были неимоверными. Открытый грузовик иногда приезжал зимой, чтобы отвезти детей в школу, иногда нет. В сатиновых штанишках, продуваемые всеми ветрами, дети сидели в неотапливаемых классах одетыми, а писать было невозможно, так как чернила в чернильницах были застывшими.  А ещё Володе досталось от мамы за новые ботинки, где-то разулся, а их у него украли.

К лету мама располнела и сшила халат из того шёлка, что привёз отец. Летом отец не брал маму на сенокос, а ездил с Володей и брали Таиску, чтобы сварила хоть картошку. Адочка оставалась дома с мамой и это было её счастьем. Но когда появлялась лошадка на дороге, Адочка вихрем бежала к речке, чтобы проехать на телеге, полной зелёной пахнущей травы. В этот раз Таиска набрала целую двухлитровую банку земляники. Отец поднял на руки дочку, усадил рядом со старшими детьми, а сам уже не садился, пошёл пешком. Мама уже открывала ворота, и наша Секунда приветственно заржала, въезжая во двор.

Ужин был уже готов. Мама кормила, убирала посуду, а дети – Володя с Таиской всё ещё рассказывали, как они нашли землянику и какая она крупная и вкусная.





В сентябре был снова праздник. Теперь в нашей семье было три ученика. В первый класс пошла и Адочка. Ей дали две тетради и три новеньких учебника. А самое главное – новенький букварь!

После занятий Адочка рассказывала, какая красивая у них учительница Анна Петровна, и что у них сорок шесть учеников в классе. Анна Петровна разделила их на две смены, и вела занятия утром, и после обеда. Дети были разного возраста от семи до десяти лет. Учительница была очень внимательна и терпелива, старалась найти ко всем подход и научить всему, что требовалось по школьной программе. Зато Володе с Таиской на второй год учиться было легче.

А перед праздником, шестого ноября у нас родилась сестрёнка.

Папа зарезал бычка. Было мясо, бабушка нажарила печени, лёгких и сердца. Мама ещё не вставала, лежала на кровати, а рядом возле неё лежал маленький живой комочек. Мама позвала Адочку к себе и показала маленькую сестрёнку.

– Тебе она нравится?

Адочка отрицательно помотала головой и отошла.

Привыкнет, подумала мама.





Месяца через два, после рождения сестрёнки, которую назвали Валентина, уезжали дедушка с бабушкой на Кавказ. и начали продавать свою половину дома. Но отец никому не отдал эту половину. Он целых два дня бегал по всем друзьям, чтобы отдать деду шесть тысяч рублей. И когда было уже пять с половиной, дед не уступил отцу дом. У отца ничего больше не было, и он отдал свои карманные швейцарские часы, только тогда дед уступил.

Мама не хотела, конечно и дома, ведь опять столько долгов. Но дед с бабой уехали. Мы забили выход на свою сторону и заняли двор деда. А ту половину участка отец продал. И где у нас стоял сарай построили дом.

Теперь у нас было три комнаты, кухня, хорошая веранда, кладовка и тёплый коридор. Отец с мамой заняли маленькую комнатку бабушкину и поставили коечку сестрёнки. Володя спал в большой комнате, а нас с Таиской устроили в средней.

В большой комнате у нас было много цветов и огромный фикус в бочке. В ведре высокая олеандра, ещё фуксия и много всевозможных гераней.

Сестрёнка росла всем на радость. Ею забавлялись все, ведь это был послевоенный ребёнок. У всех соседей, да и по всей нашей улице были дети уже большие. С ней забавлялись и Володины друзья, и Таискины подружки. А Валюшка была очень забавным и ко всем расположенным ребёнком. Её можно было найти в любом дворе. И как ни странно, как только она научилась говорить, начала петь. Пела она постоянно и везде «Ой, цветёт калина», «Летят перелётные птицы» и многое другое. Это, конечно, сказывалось воспитание Адочки, которая учила младшую сестрёнку всем песням. Адочка была по натуре скромна и застенчива, и при всех петь стеснялась. Зато сестричка пела на утренниках и праздниках, выходя на сцену без всякого стеснения.





Время летело с неимоверной силой. Володя закончил седьмой класс и уже учился в восьмом в посёлке Ольга. Отец часто ездил туда, возил продукты, деньги, но Володе там очень не нравилось.

Адочка училась в третьем классе. Уже стояла весна и шла последняя четверть, когда в третьем классе произошло ЧП. Подорвались на гранате три ученика. Это было ужасно! Один из родителей – Башук был офицер и взял на учения сына Гарика. И вот беспечность, и безолаберность привела к несчастью. Гарик увидел гранату и закопал её в грязь. Так и уехали. Потом мальчик поделился секретом со своими друзьями – Лещенко и Сусловым. И они отправились искать эту гранату. Нашли. И решили проверить, настоящая она или нет. Вышло, настоящая. Разорвало их в клочья. Очень было, конечно, жаль мальчиков, ведь если бы не вина взрослых, дети бы жили.  Похоронили их на скале в братской могиле. Но я до сих помню их детские милые лица.





В эту весну у нас ожеребилась Секунда. Хорошенький жеребёночек с кудрявеньким хвостиком сосал Секунду, а она стояла, понурив голову и слегка оглядываясь на своего малыша. Назвали жеребёночка Минута.

Однажды, когда отец отпустил Секунду пастись, она не вернулась. Искали целый день. Оказалось, на них напали волки. Минуту сильно изодрали, вырвали зад, и Секунда не отходила от своего дитя, а жеребёнок не мог подняться, у матери текли из глаз слёзы. Отец на руках принёс Минуту домой. Секунда шла следом понурая. Минуту пришлось дорезать. И снова сестрички Ада с Валентиной сидели и горько плакали.

– Ну зачем его зарезали! Может быть он ещё жил.

Но папа сказал, что он бы всё равно издох, только бы мучался.





Летом собрались снова все вместе. Володя вернулся домой из Ольги, и младшие сестрички были от него без ума.

Брат стал совсем взрослым, ему было семнадцать лет. Высокий чуб он теперь зачёсывал кверху и всегда с удовольствием поднимал Валентинку высоко на руках. Он сказал отцу, что в Ольгу больше не поедет учиться, а пойдёт работать.

В нашу бухту редко заходили обычные пароходы, только подводные лодки, да торпедные катера, эсминцы. Но иногда приходил пароход из Владивостока, привозил уголь на Агар-завод. Он стоял на рейде и уголь возили на плашкоутах (это большие лодки), которые тянули катера. Пароход стоял не очень далеко. Ночью светился огоньками, плавно покачиваясь на волнах.

А ночью у нас домой не вернулся Володя. Мама пробежала по всем его друзьям. Но никто о нём ничего не знал. Была глубокая ночь, Володи не было. На поиски пошёл отец. Мама сидела на кухне печальная, по щекам текли слёзы. Ну мыслимо ли – семнадцать лет сыну – пропал.

Папа не возвращался долго. И только часам к четырём утра явились вместе с Володей. Мама бросилась обнимать сына:

– Как ты мог где-то ночевать!

Но папа сердито сказал:

– Быстро всем спать!

А когда уже все спали, отец рассказал маме, что Володю нашёл на пароходе.

– Как? – только и спросила мама.

– Так хотел уехать на пароходе во Владивосток. Говорит – работать хочу!

Но отец упорно настаивал, чтобы Володя учился.

Осенью Володя устроился на работу экспедитором – отец его уволил. И устроил кочегаром.

– Пусть помучается в кочегарке – учиться станет.

Девятый класс Володя закончил вечерний. Десятого вечернего не было, не кому было учиться. И отцу пришлось отправить сына в Кавалерово вместе с Таиской, ей надо было учиться в восьмом классе.





1951 год. Осень. Таисия с Володей учились в Кавалерово и жили у бабушки с дедом. Ох, и не сладко им там было, а то знаю, что значит дед.

Володя почти не учился. Познакомился с геологами, и только и думал, как бы тоже устроиться на работу. В девятнадцать лет ему было стыдно ходить в школу. Как только он ложился спать, в голове стучала одна и та же мысль – работать, работать, работать… С ней и засыпал.

И когда приехали на зимние каникулы домой, Володя категорически заявил отцу, что он будет устраиваться на работу. Отец ещё ругал его, что-то доказывал, убеждал. Говорил, что скоро в армию заберут. Но всё было бесполезно. Володя не отступал и был непреклонен:

– Пусть заберут! Но я пойду работать!

Отец просил сына закончить школу. Ведь всего две четверти осталось! Но Володя сказал нет!

– Я и те две четверти не учусь!

Отец был в бешенстве. Володя больше не стал разговаривать и вышел на улицу. Отец вышел вслед за сыном. Володя сидел на скамейке, курил.

– Ты куришь?

– Курю!

Отец не знал о чём ещё говорить. Ему трудно было разговаривать с сыном. Мама, чтобы меньше нервничать, сидела, вязала половик. Рвала длинные старые тряпки, сшивала их, а потом плела руками. Отец с сыном зашли в дом. Отец прошёл в комнату, лёг на кровать не раздеваясь. Володя подошёл к матери, встал на колени, посмотрел в глаза и тихо сказал:

– Мама, прости, но я пойду работать. Я хочу, чтобы жить было легче. Я не хочу, чтобы Вы вязали эти половики из тряпок. Я заработаю и куплю много лент, а Вы, мама, свяжете красивый ковёр.

У мамы по щекам катились слёзы, как будто она знала, что никогда она не увидит лент и никогда не будет вязать ковёр. Но одного она не знала и не могла знать, что видит сына живым в последний раз.

В мае Володя устроился работать в геологоразведку. Двадцать второго июня его не стало.





Двадцать первого июня, когда они были на полевых работах, ему стало плохо. Сильные головные боли не унимались. К вечеру шла машина в посёлок и его отправили. Он вышел на повороте Пушкинской, где жили дед с бабой и шёл, тяжело шатаясь, держась за забор. Сидевшие на лавочках старушки решили, что он пьян. Он пришёл и лёг, сказав бабушке, что заболел. Бабушка не придала значения, занимаясь своими делами.

Володя позвал её, сказав, что, наверное, надо вызвать скорую. У него отнимался язык и левая нога. Бабушка испугалась, послала деда, а сама побежала сказать тёте Марине и дяде Толе. Скорая пришла быстро и увезла Володю, поставив диагноз «укус энцефалитного клеща». Все перепугались. Срочно стали звонить в Весёлый Яр. Но ночью дозвониться было невозможно.

Около Володи дежурили всю ночь, но помочь практически было нечем – не было сыворотки.

Две медсестрички до утра не отходили от Володи. Он умирал в сознании, но говорить не мог, отнялся язык и левая сторона. Он мог ещё писать. Ему дали лист бумаги и карандаш. Из его глаз по щекам текли слёзы, сестрички тоже плакали. Он писал немного: «Хочется жить». На время терял сознание, но очнувшись, жестами снова просил бумагу и снова писал одно и тоже: «Хочется жить, хочется жить!». В четыре утра он закрыл глаза и больше никогда не открыл.

Мы добрались в Кавалерово только вечером двадцать второго.

Когда вошли к бабушке в дом, Володя уже лежал в гробу посреди комнаты. Нет, этого никогда не забыть. Мама упала без чувств. Я медленно подошла, ещё не веря в случившееся. Брат лежал и улыбался. Мне тоже захотелось улыбнуться, мне показалось, он шутит и сейчас обязательно откроет глаза. Запах нашатыря, который давали маме, привёл и меня в чувство, и я заплакала. Я гладила Володины волосы, лицо, руки, но всё было ледяным. Голосили мама и бабушка, тётя Марина, отец сидел, как статуя, холодный и без единой слезы. Подошёл дедушка, затряс своей козьей бородкой, заплакал. Наревевшись, как белуга, мама сидела, закрыв глаза, покачиваясь, а сзади стояла Таиска и тоже плакала.

Пришли какие-то две девушки, они тоже плакали. Днём народу было ещё больше, заходили, выходили, и только мы никуда не отходили от Володи. Мама заставляла меня трогать его руки, ноги. Говорила, что не буду бояться покойников. Но Володю я не боялась и мёртвого. Только здесь я ещё раз осознала, как же любила брата.