О творчестве Дмитрия Аксёнова 1972-2004 Тюмень

Дмитрий Аксенов. Я В САД ВОШЁЛ…

                Служащий маяка

С Димой Аксеновым мы познакомились в 1990 году на вступительных экзаменах в Тюменский государственный университет. Он был ироничным, добродушным, смешливым. Вскоре, не найдя искомых универсалий, Дима оставил вуз. И это был для него весьма непростой шаг. Шестым чувством ощущая трещины и разломы в картине мира, нарисованной человечеством, юный неофит начал строить свою собственную мозаику жизни, собирая книги по философии и культурологии, пытаясь самостоятельно пробиться к истокам и первоосновам. Было в нем что-то от Александра Пушкина и Антонио Бандераса, дворянина и старца, сибарита и ковбоя, исповедника и греховодника. Иногда он напоминал мне одного русского ученого-врача, который однажды из любви к человечеству, повинуясь понятиям чести и долга, привил себе чуму, пытаясь найти противочумную вакцину.
Путешественник и философ-домосед, ценитель женщин и автор «забойных» песен, исследователь и романтик, Дима умел собирать вокруг себя самых разных людей, разных по возрасту, полу, интересам, социальному положению. Со всеми у него устанавливались некие тайные доверительные отношения. Сегодня мы видим: у Димы был потенциал общественного деятеля. Он мечтал о новой культуре. О новом человеке.
Мне часто случалось быть самым первым слушателем его стихотворений. В них – все тот же поиск универсалий, осмысление ключевых для человечества понятий: Жизни и Смерти, Любви и Ненависти, Горя и Счастья. Признаюсь: вряд ли я могу быть объективным при обсуждении Диминого творчества. Умом признавая некую несовершенность поэтического пера Димы, сердцем я волнуюсь, а порой и дрожу от трепета, когда прочитываю некоторые его вещи. Многое в мироощущении и целеполагании Димы становится понятным по прочтении его повести (романа?) с рабочим названием «Побег», которую он так и не успел закончить, предоставив  читателям возможность самим домыслить сказанное. Все мы невольники, собранные на космической станции, управляемой главврачом по имени Паук. Таковы наши цивилизация и культура. С каждым из нас Паук и его санитары (Глобальный Предиктор и его надзиратели) проводят ряд процедур по изменению сознания. Повсюду – приборы контроля и слежения. Больной, который осмыслил свое человеческое достоинство, не может жить в таких унизительных условиях. У наиболее «продвинутых» пленников созревает замысел побега из этого «санатория». «Безумная идея спасет нас», - говорит один из участников тайного сообщества. С боевыми потерями покинув станцию и положась на волю судьбы (Бога), участники побега обретают свободу. Последние строки этой повести звучат так пронзительно, что невольно вспоминается молодой князь из «Мертвых душ» Н. Гоголя: «Все будет прощено. Я сам буду ходатаем за всех. Только надо вспомнить, что  гибнет земля наша, и что  пришло нам спасать нашу землю…»
В ноябре 2004 года в возрасте тридцати двух лет Дима покинул свое тело. И таким образом он повторил судьбу всех тех, кто превратил себя в пламя на темном переломе двадцатого и двадцать первого веков. На небе появилась еще одна звездочка…
 
Вячеслав Девятков

***
Ночной рассвет моей души…
Ночь пролилась в бокал.
Я в обаянии тиши
Нашел то, что искал.
Раздетым пламенем свечи
Я околдован весь.
 И сердце медленно стучит.
И я – уже не здесь:
Я где-то там, за красной мглой,
В чарующей дали,
Где за алмазной пеленой
Мечтают короли,
А в снежнобелом фраке бриг
Волну ласкает всласть,
И где-то кем-то в этот миг
Владеет только страсть.
                1991

***
Опускаюсь я мягко и плавно на дно,
Что усыпано буйным цветеньем кораллов…
Изумрудно-прозрачное тело лагуны,
Томно солнца недвижного свет преломляя,
Яркоцветным изяществом красок и линий
Насыщает чудеснейший мир…


***
Зажжен камин.
И сквозь рубин старинного вина
Смотрю на пламя…
Есть ли что прекраснее его?

***
Сквозь призрачный покой туманного виденья,
Сквозь призму времени растаявшего сна
Я вижу призрак… Что-то напевая,
Он лепит дерево с опавшею листвой.
                1993
***
Дождь кончился. Уснувшие дождинки
В кристаллы льда преобразила ночь.
И в этих россыпях сверкающих алмазов
Блуждает отрешенный свет луны.
                1997

На кактусе в полночный час
Цветок неспешно расцветал
Под светом царственной луны,
Смотрящей неподвижно вдаль…
Я это видел и не мог
Уснуть… Дыханье затаив,
Я и расцвет узрел и гибель
Цветка, увядшего
За несколько мгновений.
«Vita brevis…»
                1994, январь

***
На песчаном бархане палящей пустыни
Он стоял неподвижно, иссохший и старый.
И в царящем безмолвии знойного мира,
Где все призрачно, кроме песка, все – мираж,
Одиноко звучал саксофон…


***
Ночь. Нежный свет луны. Ты спишь
В объятьях темноты.
И где-то в снах своих паришь,
Или мечтаешь ты.
А мне не спится. Прелесть сна
Покинула меня.
И не спеша бокал вина
Потягиваю я.
Бросаю пепел на паркет,
И на тебя гляжу.
Ищу, во всем ищу ответ.
И… И не нахожу.


***
Когда смотрю на обнаженный стан
Прекрасной юной девы – восхищаюсь
Искуснейшим творением природы,
Оттягиваю обладанье им,
Ласкаю взглядом перси и ланиты,
Уста и беломраморные бедра,
Губами нежно осязаю их…
По дрожи, полувздохам и истоме, –
Немым предвестникам ответного желанья, –
Я ощущаю тот заветный миг,
Когда бунтующая плоть кричит и жаждет
Слиянья двух начал, первооснов,
Двух полюсов, что были, есть и будут,
Как свет и тень, как жар и холод, день и ночь,
Земля и небо, да и нет… В безумном спазме
Взрываюсь! Растворяюсь сладкой негой!
И опадаю листьями блаженства,
Ложась у ног ночного совершенства
Бессильным, безразлично – белым снегом…
                1999




***
Мне часто снятся мертвецы,
Которых я вскрывал.
Их шрамы, родинки, рубцы –
Я все запоминал.
Однажды привезли к нам в морг
Прекрасный свежий труп.
Я от него пришел в восторг:
О, эта сочность губ!
А плавность линии бедра!
Изысканность груди!
Власы, подвластные ветрам!
Увы! Все позади…
А впереди земля и тлен,
Распад прелестных форм:
Глаз, ушек, в ямочках колен…
И все червям на корм!

Есть в морге дальняя стена…
Там в кубе ледяном
Лежит нетленная Она,
Забывшись вечным сном…
                1998

***
Ночь обняла своим покровом
Мой разлагающийся труп.
Один лишь дряхлый старый дуб
Меня помянет добрым словом.


***
Я в сад вошел в осенней мгле.
В саду шел снег из белых роз.
Там на серебряной земле
Тюльпан, как уголь, черный, рос.
      И раз в столетье в этот сад
      Ручей хрустальный притекал.
      Искрясь кристаллами души,
      Тюльпан он нежно обнимал.
А в ледяном своем дворце
Пушистоснежный соболь жил.
Мечтал он. И в своих мечтах
Он белым лебедем парил.
     Сверкая нежной белизной,
     Жемчужный ангел здесь летал.
     То падал вниз на землю он,
     То страстно к небесам взмывал.
И пухлый мраморный малыш,
Оживший раз за тыщу лет,
Шагнул вдруг ножками: топ, топ,
И улыбнулся на весь свет…    
     Там было все, что есть во мне –
     В заветных тайниках души.
     И падал лепестковый снег
     В сень перламутровой тиши…
Прощай, мой сад в осенней мгле,
Где снег идет из белых роз,
Где на серебряной земле
Я утонул в пучине грез.
                1991


***
Это странное лето… Начало июня.
Холод. Дождь беспрестанный. И вечная грязь.
Серо-черно-свинцовая тучная вязь…
Днем – бессолнечно. Ночью – беззвездно, безлунно.
Зелень – цвета болота, тускла и размыта.
Водянистость впиталась в умы и сердца.
Даже душу, как старое рваное сито,
Точит каплями небо… И так без конца.
                1999

***
Благоговею перед ночью…
Всем существом я ощущаю
Свою причастность к бездне звездной,
К Вселенной – матери… Душой
Взмываю в эту бесконечность
И обретаю в ней покой…
Такого дать не может день,
Где вечно бьются свет и тень,
Но все бессмысленно…


***
Он высекал фигуры изо льда.
Творил десятилетьями, веками.
И сглаживая линии руками,
Менял тепло на холод иногда.
Холодный взгляд прозрачных глаз без век.
Чуть-чуть тепла – и в них застыли слезы.
А как прекрасна из замерзшей крови роза
У ног, когда мерцает в лунном свете снег!
Младенец, только начавший ходить, -
Наплавлен лед – и вот уж юноша, мужчина;
Удар резцом – и изможденный, весь в морщинах,
Больной старик, давно уставший жить…

Что нужно льду? Лишь холод, свет и мастер.
Любую форму может лед принять,
И бесконечно в ней существовать,
Лишь своему создателю подвластен.
Бесформье не имеет красоты.
Изящество – таланта порожденье.
И «я» художника так жаждет воплощенья
Страстей, эмоций,  смерти, снов, мечты, -
Овеянных ветрами вдохновенья.
И в галерее собственных творений,
Забыв про все, в безмолвии бродить:
Вот тут убрать, там что-то изменить,
А здесь добавить света или тени,
Иль яркость цвета… В черно-белой гамме -
Классичность, но безжизненность, пустыня.
Раскрасит небо кобальтово-синий,
Карминно-красный – ледяное пламя.
Пышно-зеленый листьям леденелым
Подарит радость к солнцу вознестись,
Цветам лимонно-желтый – расцвести.
Безудержны цвета в пространстве белом!

…Но есть ли цвет или бесцветен лед, –
Талант, творец когда-нибудь поймет:
Все сотворить возможно изо льда,
Лишь существо живое – никогда.
Со льдом ни в спор не вступишь, ни в согласье,
Не выпьешь чарку доброго вина.
В нем нет жестокости, но нет в нем и участья.
Он не разделит ложе, даже в снах.
Он не родится маленьким созданьем
И не продолжит род свой на века.
(Зато не ждут его болезни и страданья,
И боль утрат, и немощь старика).
Лед на закате дней своих не спросит:
А в чем же смысл жизни для него?
И не добавит больше ничего,
Пока сознанье смерти снег заносит.

Льду – льдово, а живому – жизнь и смерть.
На тьму достоинств есть и масса недостатков.
Не изменить извечного порядка.
Издревле было так, и будет впредь.
Прощай, творец… Столетий череда
Когда-нибудь всему поставит точку.
Но даже и тогда, бессмертный одиночка,
Ты будешь высекать фигуры изо льда.
                1999




***
Туда, куда уходят сны,
Идти мне суждено.
Перед воротами Стены
Я не стоял давно.
Там, за границей Двух Миров,
Лишь тени в темноте
Бредут в неведомую даль
К невидимой черте,
За коей несколько дорог.
И в выборе пути
Так нелегко порой понять, -
Каким тебе идти…
                1998



***
Отрепетируй старость… Жизнь пройдет:
Трясущиеся руки, глухота,
И шамкающий рот, и сонм болезней,
И тот в глазах родных немой вопрос:
«Когда же ты умрешь?  Мы так устали…»
Продумай смерть… И подготовься к ней.
                1999, ноябрь


***
СОНЕТ
Судьба мне не дала друзей, любимой,
Детей. И внукам не ласкать седин.
Года как листья пролетают мимо.
Мир переменчив, я ж - всегда один.

Я знаю: в жизни без огня нет дыма,
И следствий не бывает без причин.
Единственная мной была любима,
Единственный, я не был ей любим!

Взращенный книгой, (мать была семьею),
В мирах иных судьбою роковою
Смысл своей жизни обречен искать,-

Сквозь свет и тьму, средь гор и средь долин.
Мой путь никто не должен разделять:
Один родился – и умру один.
                1999, ноябрь

***
Твои пальцы так тонки, так длинны.
Так изящна твоя рука!
Твоя поступь небесно легка.
Все черты твои нежны, дивны!
В лиловеющем пламени глаз,
В блеске золота прядей из шелка
Сколь томится несказанных фраз, -
Ироничных! Насмешливых! Колких!
Недоступна. Бесчувственно-снежна.
Миг – и страстью пылаешь безбрежной!
И опять - словно море из льда.
Как колдунья, ты чары наводишь,
И, не сняв их, спокойно уходишь,
Не сказав ничего. Навсегда.
                1999.

***
ДАРИНЕ ДЕВЯТКОВОЙ
Свежа, как солнца утренний цветок!
Чиста, как горный ключ! Прекрасна как богиня!
Мой ангел сердца! Жаль, что я не бог,
Я бы вознес тебя к божественной вершине!
Там на хрустальном троне ты могла б сидеть,
А я б у ног твоих слагал баллады,
И мог любить тебя глазами, нежно петь
Тебе на лунных струнах серенады.
Ты знала бы – с мечом из серебра
Во славу дамы подвиг совершаю.
Тебе одной победу посвящаю,
Тебе, принцесса Света и Добра!
Пленяя всех небесной красотой,
По бархату Вселенной ты б бродила.
Душа  моя всегда была б с тобой, -
Хранила, восхищалась и любила!
                1999


***
Не искажайте ясности ума.
Пусть плещется рубин вина в бокале,
Мечтая увести вас в Зазеркалье, -
Не искажайте ясности ума.
Эмоций бури, наяву и в снах,
Вас превращают в существо из стали,
Иль в воск. Растаяв иль застыв в металле,
Не искажайте ясности ума.
Кровь леденит студеная зима,
Иль тело иссушает зноем лето,
Влечет весна, иль осень льет сонетом, -
Не искажайте ясности ума.
Когда сойдутся вместе свет и тьма,
Смерть с солнцем, жизнь с луной, закат с рассветом, -
Всего лишь раз нам суждено увидеть это, -
Не искажайте ясности ума.
                1999


***
О, боже мой, какие звуки
Из клавиш можно извлекать!
Ее танцующие руки
Не могут не зачаровать.
Как гармоничны те созвучья!
Как обволакивают слух!
Как разгоняют в сердце тучи!
Как воспаряет в небо дух!..
Романса чувственные трели
Нас то влекут, то гонят прочь,
То манят ласками постели
От наслажденья изнемочь! –
Где в безграничии октав
Ее безудержные пальцы
Вулканом страсти устремятся
В непредсказуемость забав!

А как торжественно-печально
Звучанье реквиема в них.
И в звуках скорбных и прощальных
Мы слышим мертвых, как живых.
Они уходят в никуда,
В ничто, где нет ни тьмы , ни света;
Где ждет их нечто… Ждет ли? Это
Мы не узнаем никогда…

Когда ж в душе бушует шторм,
И молненосный ливень хлещет,
Басы дерзают вызвать гром!
Чье сердце здесь не затрепещет?
Рванет, как птица из силка,
В стремленьи вырваться на волю!
Как столько ярости и боли
Способна выразить рука?!
И наши чувства, словно струны, -
Во власти пальчиков руки;
Таких талантливых и юных,
Порой таинственно-разумных,
А то неистово-безумных! –
Непостигаемых таких…
                1999


***
ЛЕС
Солнце зимнее ярко, но нет в нем тепла.
А как тени контрастны! Мельчайшая ветка
Словно контуром обведена на белье,
Коим блещет зима – ледяная кокетка.
Сколько взглядов она приковала к себе!

Сколько страстных желаний зарыться в пушистье,
И в морозном безмолвьи забывшись, мечтать,
Что снежинки – застывшие белые листья –
Колыбельную будут ему напевать.
Засыпая его, вместе с ним засыпать.
                1999, декабрь





***
Тогда, когда я был еще живой,
Удачлив, обаятелен и молод, -
Внутри меня рождался странный холод
И одинокий, лунный, волчий вой.
Тогда, когда я был еще живой,
И радовался жизни без остатка, -
Безумьем ранен высшего порядка,
Я в мыслях убивал себя порой.
Тогда, когда я был еще живой,
И наслаждался яви совершенством, -
Я был и сном, и болью, и блаженством,
Навеки потерявшим свой покой.
Мне больше нечего сказать. Все… Я – немой.
Я слеп и глух. Бесчувственен. Бесплотен.
О, сколько б я создал еще полотен –
Из звуков, красок, влившись в них душой!
Тогда, когда я был еще живой…
Не жил – а бился насмерть сам с собой.
                2000




***
Мигом взорвавшийся,
Все разметавший.
Вдруг обессилевший,
Взором погасший.

Молча ушедший,
Молча забытый.
Словно не живший,
Словно убитый.

И не простивший,
И не прощенный.
Но ведь страдавший,
Но ведь крещенный.

Где-то почивший,
Захороненный.
Вечно наивный.
Вечно влюбленный.



***
Расколов свои мысли на части,
Уходящий обрел небеса.
Не нужны ему горе и счастье,
Не нужны немота, словеса.
Не нужны ему юные девы,
Не нужны ни богатство, ни быт.
Лишь покоя кусочек белый,
Что из облака вечностью сшит.


***
Луна, открытый Богом глаз,
На нас взирает безразлично…
Ужель для господа привычно
Считать ничтожествами нас?


***
«Нам истину познать не суждено», -
Решили мудрецы давным-давно.
Гнусит священник: «Истина есть Бог!»,
Познанье оной ставя нам в упрек.


***
Где-то радость и смех, где-то ложь и обман.
Кто-то полон надежд, кто-то жаждет могилы.
Занесет все песком, все покроется илом,
И в безмолвии мир погрузится в туман.
В белопенных одеждах бродя средь надгробий,
На которых  чернеют  прощальные фразы,
Он порой заклубится, забьется в экстазе,
Создавая над камнем фантомы подобий
Тех, кто умер когда-то и здесь погребен.

Долго образ усопшего в камне хранится.
Пожелает туман – человек воплотится,
Оживет, на мгновенье прервав вечный сон.
Нет ни плоти истлевшей, ни старых костей, -
Из ушедших времен вдруг появится тело
В драпировках туманных, причудливо-белых:
Дева юная, спавшая тысячи дней.
В изумрудных глазах серебрится луна,
Золотистость волос пронизала округу.
Дева делает шаг и выходит из круга,
Сбросив тьму и оковы могильного сна.





***

ПОБЕГ
 
ГЛАВА1

Место, куда я попал, именовалось солидно и даже несколько помпезно. «Межгалактический медицинский центр изучения, лечения и общественно-правовой реабилитации психо-неврологических расстройств, болезней и патологии». На самом же деле это была современная, технически и финансово оснащенная «психушка» с полу-больничным, полу-тюремным режимом и с полным набором специалистов в этой области. Она имела все достижения и атрибуты психиатрии, которые накапливались веками, от бычьего вида санитаров до научно-исследовательской группы ученых, оснащенной супермощными компьютерными системами.
Сам центр представлял собой автономно существующую межпланетную станцию близ Ардамона – 3, третьей планеты Веты Геркулеса.
Впрочем, подробности моего местонахождения в Галактике меня мало интересовали. Я с головой окунулся в изучение самой станции. В свободное от процедур время по мере возможности я старался обойти различные помещения, куда был разрешен доступ пациентам нашей палаты. Иногда компанию мне составлял лорд Нортурвилль, чье полное имя было сэр Джон Артур Уильям Нортурвилль, потомок старинного английского рода, третий, с кем я познакомился в нашей палате. Произошло это на следующий день после моей доставки в центр. Вскоре после того, как меня вызвали к главврачу, со мной провели  профилактическую беседу и «обработку», и, не получив должного отклика, вернули в палату в полубессознательном состоянии, накачав разной гадостью на всю катушку.
Немного отойдя, я различил в общей зале незнакомого мне человека неопределенного возраста. Он был темноволос, аккуратно побрит, безупречно одет и от него в воздухе распространялся тонкий аромат дорогого одеколона.
С трудом я поднялся с кресла. Он взглянул на меня, перестал подравнивать маленькой изящной пилочкой свои ногти и вызвал на экране комнату Дока.
- Синьор Бонетти, не могли бы вы появиться в гостиной на несколько минут?
Док вышел от себя, удивленно подняв брови, с чашкой кофе в одной руке и бутербродом в другой.
- Ты что, Артур, решил посвятить меня в рыцари? Твой великосветский тон вызывает во мне ностальгию по старым добрым временам, когда…
- Синьор Бонетти, - перебил его лорд, - оставим в стороне ностальгию вместе с бутербродом и кофе. Я прошу вас представить меня молодому человеку.
- С большим удовольствием, сэр! – уже серьезно сказал Док и даже как-то внутренне
собрался, оправил одежду, и, церемонно подойдя ко мне, произнес:
- Честь имею представить вам сэра Артура Уильяма Нортурвилля!
Тот слегка наклонил голову в знак приветствия.
- Майкл Фоуз. – Я кивнул в ответ, и мы пожали друг другу руки.
- Как я вижу, вы только что от Паука, - скорее утвердительно, чем вопросительно произнес лорд. – И как вам эта образина? Не правда ли, он настолько уродлив, глуп и ничтожен, что вызывает просто восхищение перед матерью-природой, создавшей, видимо, в дурном настроении это уникальнейшее, да, пожалуй, и единственное во всей Вселенной сочетание злобы, ненависти, подлости, самодовольства, ослиного упрямства и тупости, зависти, трусости, звериной жестокости, помещенное в хилое, скрюченное тело с мерзостной душонкой, да еще наделенное разумом первобытного дикаря-канибалла, не пожирающего себе подобных только вследствие врожденной хронической амнезии ритуальной стороны этого вопроса… Кстати, не желаете прогуляться со мной по станции? Прелюбопытное, я вам скажу, для новичка зрелище.
- Почту за честь, милорд! Я к вашим услугам.
Настроение мое за время этого краткого, но весьма содержательного монолога значительно улучшилось. Пожалуй, даже словоохотливый Док не смог бы так правдиво и выразительно охарактеризовать того, с позволения сказать, человека, главного врача и директора центра в одном лице, от которого меня недавно принесли. Мое мнение о нем совершенно точно выразил и дополнил лорд Нортурвилль, давая возможность более полно составить мнение об  обстоятельствах, в которых я очутился.
Мы вышли из залы и какое-то время препирались у выхода из отсека с дежурным охранником. И хотя лично я его пока не видел, - (хрипловатый голос доносился из переговорного устройства справа от двери), - я решил, что это довольно отвратительный тип, дорабатывающий до пенсии и опасающийся возможных неприятностей с нашей стороны. Наконец, когда наши индивидуальные жетоны были идентифицированы в списке перемещающихся за пределами своих палат пациентов, мы вышли в длинный коридор.
- Милорд, вы не боитесь последствий ваших слов? Ведь, насколько я понял, их могли услышать, и тот человек в том числе…
- Послушай, Майк, давай на ты. Во-первых, я еще не стар. Во-вторых, ты не мой слуга. И в-третьих, хотя мы с тобой только что познакомились, я чувствую, что ты честный и порядочный человек. Я редко ошибаюсь в людях. Как, впрочем, и в гуманоидах вообще.
- Благодарю вас, сэр!
-Майк, мы же договорились! Конечно, придворный этикет и аристократическое воспитание требовали от меня определенных правил поведения при нашем знакомстве. Я не мог, к примеру, представиться сам в присутствии третьего, хорошо мне знакомого лица.  В таких ситуациях, естественно, предусматриваются определенные формы, клише, обороты. Все в отсеке это знают. Так создаются звуковая стройность, выразительность… Ты, наверное, заметил, с каким внешним удовольствием и даже нескрываемым наслаждением я обрисовывал фигуру главврача? Конечно, я испытывал некоторое удовлетворение от того, как он будет беситься, прослушивая запись с моими словами. Ведь я говорил их не только тебе, но и ему. Несмотря на более менее приличные условия существования, не лишним было   напомнить тебе еще раз  о постоянном контроле за нами. Тебе придется адаптироваться к столь необычным условиям. Судя по твоему состоянию, когда я вошел, ты уже испытал психологический и физический прессинг. Можешь говорить откровенно. Тут нас не подслушивают. Если, конечно, доверяешь мне.
- О, поверьте сэр!..
- Просто Артур. Или Уильям. Как тебе больше нравится. И на ты.
- Хорошо, Артур. Ты прав. Паук, ты это очень хорошо подметил, пытался меня запугать. Мол, я попал не на курорт, и чтобы не думал ни о каких глупостях, особенно о неповиновении. В общем-то, я сюда и попал за то, что… ну, это долгая история. Я еще расскажу об этом. Так вот, по его словам, он, «сочувствуя» моим молодости и неопытности, поместил меня в самый лучший, привилегированный отсек со всеми удобствами и всевозможными благами. Я, - он уверен в этом, - еще не окончательно потерянный для общества человек. Мне нужно пройти мягкий, безболезненный курс процедур и психологического перевоспитания, и со временем, если буду строго соблюдать больничный режим и морально-нравственную дисциплину, и мое психическое состояние войдет в норму, то специально собранная из светил медицины комиссия признает меня полностью излечившимся и общественно неопасным. И тогда я смогу обрести все гражданские права…
По словам Паука, мне не придется начинать с пустого места. Во-первых, у меня может накопиться солидный капитал:  на станции есть много вакантных должностей, на которых кроме персонала работают и сами больные, получая за это деньги, те, которые, конечно, заслужили доверие начальства. Заработанные деньги они могут тратить в магазинах административного отсека и, даже, в определенные дни в супермаркете для персонала станции. Могут накапливать на счетах банковских отделений крупнейших банков Галактики. Снимать отдельные квартиры в фешенебельном квартале жилого яруса. Приобретать недвижимость, акции, материальные ценности через биржевых маклеров, или самим играть в любом из представительств пяти самых известных бирж гуманоидных миров.
Во-вторых, я мог бы постичь одну или несколько профессий на выбор, пройти переобучение, получить многоступенчатое образование, заняться любой научной работой.
В третьих, тем, кто заслужил «особое» доверие руководства Центра и главврача в частности, разрешается пользоваться всеми имеющимися видами связи со своими родными и близкими, друзьями и знакомыми в любое время. В исключительных случаях дается возможность видеться с ними чаще, чем один раз в стандартный год (для остальных представителей гуманоидных рас, не говоря уж о негуманоидных разумных формах жизни, использовалась соответствующая их жизненным параметрам хроносхема)…
 Короче говоря, перспективы самые радужные. А начать нужно с простого: я назначаюсь дежурным по отсеку. Обязанности простые: следить за порядком в помещениях и составлять подробный отчет о нарушениях клинических, внутреннедисциплинарных правил, подробно записывать в дневник происходящее в течение суток, психологическое, физиологическое состояние пациентов – соседей, возникающие проблемы, темы совместных бесед и так далее.
Все это поможет более эффективно разрабатывать план клинических мероприятий для каждого индивидуально. Чтобы не тратить время для записей, меня обеспечат необходимыми средствами, незаметными и не мешающими ни мне, ни окружающим меня лицам.
Разумеется, сообщать об этом соседям ни в коей мере не разрешается, дабы не нарушать психологически уравновешенный климат в отсеке. Меня сразу же заносят в нижний штат сотрудников станции, и за работу я буду получать определенную плату.
- И сколько же серебренников тебе предложили? – пристально глядя мне в глаза, спросил сэр Артур.
- Их было менее тридцати, - мне не хотелось ударить в грязь лицом перед проницательным потомком древнего рода, и я ощутил такое чувство радости от понимания так еще мало знающим тебя человеком, что не мог не внести долю юмора в нашу беседу.
- Не знаю, как другие галактические расы, но человечество в лице власть имущих стало еще скупее. Значит, ты отказался?
- Сэр, и вы задаете мне такой вопрос?
- Ну, ну, не обижайся!
За разговором я и не заметил, как закончился коридор.
С тех пор мы не раз совершали совместные прогулки по станции. Лорд показал мне все, что было можно, и рассказал о центре все, что знал сам. Вскоре мне казалось, что я здесь провел уже целую вечность.
Последнего пациента из нашей палаты - бывшего капитан-командора первого класса Ирвинга ван Майера - я увидел лишь через месяц после прибытия на станцию. Он вернулся из изолятора. Это что-то вроде карцера с интенсивным медицинским уклоном. Туда его поместили после очередного буйного припадка, во время которого он разломал несколько тренажеров в спортзале, покалечил трех санитаров, пытавшихся его успокоить и двух охранников, угрожавших ему оружием. Это был высокий, мощного телосложения человек, необыкновенно сильный и смелый. Все, что мне рассказали о нем мои новые товарищи, подтвердилось сразу же, как только он появился. Он вошел быстро. По-военному четко и, заметив меня, посмотрел сразу в глаза тяжелым, оценивающим взглядом. Когда я выдержал этот взгляд, он подошел ко мне и пожал мою руку с такой силой, что я едва не охнул.
- Ирвинг ван Майер. Капитан.
- Майкл Фоуз.
Это все, что в момент встречи мы сказали  друг другу.





ГЛАВА 2

Жизнь на станции протекала неспешно. Паук отстал от меня после того, как я согласился доносить обо всем, что происходило в нашей палате. Наши, естественно, знали об этом и порой мы вместе с Доком весело развлекались, составляя ежемесячные отчеты для главврача.
Вскоре исполнился ровно год, как я попал на станцию. За это время я близко узнал людей, с которыми меня свела судьба, и подружился с ними. Друзья решили устроить по этому случаю небольшое торжество, и однажды вечером  все собрались в зале за прекрасно сервированным столом. Первым слово взял лорд.
-Господа! Я хочу поднять бокал за нашего юного друга, за Майкла, чье появление разнообразило нашу неторопливую размеренную жизнь.
Мы выпили. Потекла легкая, непринужденная беседа, в которую включились даже обычно молчаливый капитан и вечно задумчивый профессор.
Спустя час  после начала торжества сэр Артур, посмотрев на часы, как бы между прочим, заметил:
- Одиннадцать. Джентльмены, благодарю за приятное общество. Прошу меня извинить, я отправляюсь отдыхать.
 Все встали из-за стола, пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам.
Плюхнувшись в кресло, я закрыл глаза и попытался представить себе свое будущее. Новые интересные люди, приемлемая, даже комфортная обстановка, привычные, почти безболезненные процедуры, выбор занятий в свободное время – в таких условиях можно было жить, не жалуясь на судьбу. Все могло быть гораздо хуже. В целом, конечно, жизнь была как у кроликов в клетке. В любой момент с нами могли сотворить, все, что угодно, даже уничтожить физически, или, что еще хуже, превратить в тупых безмозглых животных с примитивными инстинктами. Пока в этом просто не было особой необходимости.

За мной, как и за всеми, был установлен постоянный, круглосуточный контроль. Подсматривающие и подслушивающие устройства постоянно давали информацию в Главный компьютер станции о каждом шаге и слове пациентов-заключенных. За пределами своего отсека каждый был обязан носить индивидуальный жетон в виде браслета, излучающего свою частоту, так что в любом закоулке центра можно было проследить за всеми перемещениями. Замок жетона действовал только в пределах отсека-палаты, где жил больной, так что снять и одеть его можно было только там. Во все это меня посвятили вскоре после прибытия на станцию в порядке профилактического наставления-предупреждения. Так что система охраны и слежения была эффективна и неодолима. Так, по крайней мере, казалось.
Как-то в разговоре с Доком я коснулся этой темы. Жизнерадостный итальянец согласился с моими пессимистическими выводами, однако посоветовал не сгущать краски.
- Все, что мы говорим и делаем, записывается, конечно. Но кроме Паука да пары-тройки ответственных за внутренний порядок и лояльность никто не смотрит и не слушает. Да и то раз от раза, когда компьютер классифицирует что-то из ряда вон выходящее.
- Например, подготовку к побегу?
- О побеге тут никто давно уже не думает. После последней попытки пять лет назад…
- А ты или остальные никогда не хотели выбраться отсюда?
- Гм, а зачем? Нам здесь неплохо. Да и невозможно это.
После я не раз вспоминал этот разговор в межпалатном коридоре, - единственном месте, где не было подслушивающей аппаратуры… Был ли Док откровенен со мной? Я не был уверен в этом.
… Мои размышления прервал тихий скрип открываемой двери. Я уже почти задремал, как этот звук встряхнул меня, и в проеме открывшейся двери я увидел Бонетти с горящей свечой в левой руке. Правой рукой он сделал мне знак не шуметь и поманил пальцем. Столь непривычное и странное  поведение обычно веселого и говорливого Дока настолько изумило меня, что вся сонливость сразу улетучилась. Я вышел из своей комнаты и прошел в залу вслед за провожатым. За столом, на  котором стоял красивый хрустальный подсвечник с тремя горящими свечами, сидели три фигуры, отбрасывая гигантские колеблющиеся тени. Док сел и пригласил жестом сесть меня. Вся наша палата была в сборе. Никто даже не переоделся после вечеринки. Непривычный свет свечей изменил лицо и фигуру каждого. Все хранили молчание, и я инстинктивно почувствовал некую важность и даже торжественность данного момента. Никто не двигался. Спустя минуту профессор посмотрел на часы и кивнул лорду Нортурвиллю.
- Майк, - сказал сэр Артур, пристально глядя на меня, - мы долго присматривались к тебе. Настал момент, когда мы все, - тут он обвел взглядом всех сидевших за столом, - можем довериться тебе полностью. Ты еще не оставил мысль о побеге? Можешь говорить открыто. Профессор позаботился о том, чтобы нас никто не услышал.
- Я постоянно думаю об этом. Но, как я понимаю, это почти невозможно…
- Вот именно: почти… Так вот. Мы все считаем тебя членом нашей команды. И потому посвящаем тебя в наши планы. Мы давно уже пришли к выводу, что пребывание здесь нас не устраивает, несмотря на комфортные условия и относительную свободу действий. И уже несколько лет мы подготавливаем наш, скажем так, уход отсюда.
- Вы готовите побег? Но как? Как можно сбежать при имеющейся системе охраны, на чем, куда?
- Как я уже сказал, этим вопросом мы занимаемся уже несколько лет. Сегодня мы подводим итоги… Надеюсь, то, что ты сейчас услышишь, прояснит тебе обстановку. Подумай, чем бы ты мог дополнить наш план действий. Прошу прощения… Как сообщил мой хороший друг, вы все, кроме тебя, Майк, знаете, что корабль со всем необходимым сегодня прибыл на исходную орбиту. Больше суток он не сможет оставаться незамеченным. Подведем итоги. Мистер Стоукер, прошу вас еще раз изложить распорядок завтрашней операции. Майк узнает об этом впервые и должен будет соответственным образом подготовиться.
- Операцию начинаем ровно в 21 час. Майк, сколько обычно ты проводишь времени у Паука?
- По-разному. Если он вызывает, то минут 5-10, а если сам напрашиваюсь, то 15-20, а то и 30.
- Ты ходил к нему в это время?
- Да.
- Отлично. Рассчитай так, чтобы к 21 часу вернуться. Ирвинг…
- Я уже договорился. Мне разрешили до девяти вечера пробыть в отсеке развлечений.
- Итак, без одной минуты девять вы оба встречаетесь у поста перед коридором в наш отсек. За пять минут до вас приходят доктор Сэмиус и санитар, который обычно с ним ходит к Доку по поводу «простуды». Мистер Бонетти, он не опоздает?
- Нет. Он очень пунктуален.
- У вас все готово?
- Да. Снотворное в кофе, который обычно пьет доктор, действует через три минуты. На всякий случай я дам ему двойную дозу.
- А санитар?
- Он когда пьет, когда не пьет. В крайнем случае, воспользуюсь нейрохлыстом.
- Хорошо. Я продолжаю. Ровно в 20.59 охранники поста докладывают о вашем возвращении. Пока вас просканируют, пройдет еще минута. В 21.00 – плановое отключение энергии поста. Видеомониторы будут отключены на 5 минут. Я буду находиться в Главной лаборатории в отделе компьютерных исследований. Создав помеху в памяти мозга, я перепрограммирую ваши коды и коды охраны. Док?
- Я включаю систему нашей видеозаписи, блокировав встроенную в палате.
- Капитан, вы нейтрализуете охрану. Хорошо, если бы Майк вам помог…
- Я постараюсь…
- На месте определитесь. И не забудьте открыть вход в коридор и в палату. Одновременно вы, Док и Артур, переодеваетесь, берете жетоны доктора и санитара, Док гримируется под доктора, выходите в коридор, быстро подхватываете тела охранников и вносите в палату. Вынимаете жетоны из дверной панели и, включив усыпляющий газ, выходите к посту. Я постараюсь организовать неполадку в мониторах еще минут на пять. Поэтому будете общаться без изображения и звука через компьютер. Отчитаетесь перед начальством, как и что. Капитан в курсе. Переоденетесь и, зафиксировав выход наших друзей через их жетоны, останетесь на месте. Это должно произойти не позже 21.15. В 21.30 я появляюсь у поста с академиком Куртенэ. Пятнадцать минут, Док, не меньше?
- Да, это медленное снотворное.
- Окей! Мой сигнал затухает. Я доволакиваю его до палаты, укладываю на свою койку. Да, чтобы остальные лежали в кроватях, под одеялами. Если видеозапись вдруг закончится или как-то прервется, то подозрений это не вызовет. В 21.45 придет смена караула.
- Разве не в 22? – удивился я, как и все знавший периоды дежурства и время смены.
- Нет, в 21.45. Начальник караула наш друг и помощник. Я к этому времени становлюсь академиком. Эти борода и густая шевелюра –  наклеенная бутафория. Все свое пришлось сбрить. А с этими усами я вполне сойду за Куртенэ. Так как он часто провожает меня до палаты, никто из охраны не удивится… Док, ваше слово.
- Окей. Мы с лордом отправляемся по маршруту в сектор негуманоидных форм к почтенному Крэгу. А после вместе с ним выходим к транспортному терминалу для встречи транспорта с Ларбадена-3.
- Вы должны быть там в 22.30. Теперь ваше слово, капитан.
- В 21.45 нас придут сменить на посту. За оставшееся время я проинструктирую Майка. Мы сдаем свое дежурство, меняемся и с начальником караула уходим к пункту досмотра транспортного терминала.
- Я пойду с вами до пятого сектора. Далее – по обстановке.
- А что дальше?
- Это будет зависеть от начальника караула. Для тех, кто не знает, это Джефри Паккард.
- Ему можно доверять?
- Сэр Артур, прошу вас, - профессор обратился к лорду.
- Джефри Паккард – мой старый, преданный друг. Он уже несколько лет здесь. Устроился специально для подготовки побега… Майк, то, что ты сейчас услышал, не спонтанно придуманный план побега, а тщательно, годами разрабатываемая спецоперация со знанием всех тонкостей обстановки и глубоким анализом вариантов, вероятностей и возможных случайностей. Твое появление пришлось специально вписывать  в наш сценарий. Все должно пройти благополучно, хотя всего предусмотреть невозможно и надо быть готовым к быстрым решениям и действиям. Капитан, научите Майка владеть оружием. Если возникнет необходимость в его применении, каждый из нас должен уметь с ним обращаться. Нас ждет в транспортном причале транспорт. Наша цель – попасть на него без шума, суеты, с запасом времени, чтобы, переправившись на корабль, уйти как можно быстрее в нуль-пространство. Паккард только завтра будет знать обстановку, распорядок и вариант попадания на причал. Он рискует больше всех нас. Я доверяю ему безоговорочно. А сейчас прошу всех разойтись по своим комнатам. Через пять минут мистер Стоукер отключит блокировку систем слежения в отсеке. Мы уже должны к этому моменту «спать».



ГЛАВА 3.
На следующий день с самого утра я начал проходить «военную» подготовку под руководством ван Майера.
Профессор периодически включал блокировку, и на мониторах охраны шла видеозапись обычного времяпровождения пациентов нашей палаты. Парализатор, на вид обычную электрическую дубинку, я изучил быстро. Остальное оружие было посложнее, но, разобравшись в принципе его действия, я смог довольно сносно с ним обращаться. После обеда, когда Док вернулся с очередной прогулки по станции и не встретил Паккарда, я начал волноваться. Все остальные выглядели хладнокровно. Когда же в 16.00, на очередной смене вместо него был другой начальник караула, невозмутимость покинула и моих товарищей. Один лишь лорд оставался неизменно спокойным.  Всем было ясно: что-то идет не так. Тщательно подготовленный план был на грани срыва.
Вечером лорд собрал всех в центральном зале.
-Действуем по намеченной программе. Что-то помешало Паккарду появиться. Будем надеяться, что на вечерней смене он будет. В 22.30 встречаемся у транспортного терминала.
Сначала все шло удачно. Без одной минуты девять мы с капитаном подошли к нашим охранникам. Те доложили. Я, «случайно» запнувшись, упал. И пока один из постовых помогал мне подняться, я вцепился в него и мы покатились по полу. Второй, отвлекшись на нас, получил четко выверенный удар в солнечное сплетение.  Мы открыли двери в коридор и в наш отсек. Док и сэр Артур, уже переодетые, помогли затащить стражей в палату, связать их и положить в кровати. Мы надели их форму и доложили на центральный пульт о возвращении самих себя и выходе доктора и санитара. Успешно измененные коды позволили Доку с лордом спокойно уйти.
Через полчаса появился Стоукер с Куртенэ. Они беседовали как приятели, и мне стало даже немного жаль Куртенэ, которому предстояло испытать жестокое разочарование в Стоукере.
Мы доложили об их приходе и впустили в наш отсек. Что там дальше происходило, мы не знали, но уже через пятнадцать минут появился Док  в образе бедняги-академика. Сходство было поразительным. Профессор имел неплохие актерские данные. Он так ловко имитировал походку, мимику, жесты и речь Куртенэ, что изобличить его было невозможно.
Почти одновременно с появлением профессора показался идущий на смену караул из двух человек во главе с начальником. По выражению лица капитана я понял, что это Паккард. Он поздоровался с псевдо-Куртенэ как старый знакомый. Мы отдали друг другу честь. Процедуру смены караула я выучил наизусть, так что у сменивших нас не возникло и тени подозрений. Мы дали отчет об охраняемой палате: «Все в порядке». Включенная Доком видеозапись показала всех спящими в своих комнатах.
Паккард был придирчив и строг. Назвав нас лодырями, он испросил у своего начальника разрешение вместо отдыха поставить нас на пост у центрального транспортного терминала, как на самый трудный участок, где бы мы не смогли бездельничать. Получив согласие начальства, он, оставив указания новому караулу, вместе с нами и псевдо-Куртенэ двинулся по коридору. Все складывалось как нельзя лучше. Мы с капитаном благоразумно молчали. Паккард оживленно беседовал с «академиком» на разные отвлеченные темы.
У пятого сектора мы остановились. Профессор отлучился в вычислительный центр. Мы заступили на пост и стали добросовестно выполнять свои обязанности. В пол-одиннадцатого Док с лордом не появились. В 22.45 транспортный бот со звездолета «Клунайкер» прибыл на Центральный терминал. В 23.00 Паккарда неожиданно вызвали и приказали явиться к командиру гарнизона станции.
- Учтите, - сказал он нам перед уходом, - клунайкерский бот отчалит в 23.30. Если они не появятся через пятнадцать минут, действуйте вдвоем. Я постараюсь помочь вам любыми способами. Встречаемся на борту не позже 23.45.
Еще никогда я так сильно не нервничал, как в эти минуты. Я не знал, что нам делать. Капитан же наоборот – весь собрался, спружинился. Как бы между прочим вытащил парализатор и что-то перевел на шкале силы нейроразряда. Затем снял предохранитель с гравитатора. Я не замедлил совершить те же манипуляции со своим боекомплектом. В моей голове уже начинали рождаться всевозможные планы прорыва к ожидавшему нас боту. Однако, внимательно присмотревшись, я понял, что это будет нелегко. Вход в ЦТТ (центральный транспортный терминал) кроме дежурных, охраняли четверо солдат. У них были ручные плазмометы, аудио-, видеоаппаратура слежения и контроля, электромагнитные датчики и даже приборы для создания небольшого силового поля.
Через десять минут капитан мне шепнул: «Ну, что, парень. Времени в обрез. Видимо, нам придется немного повоевать. Я начну все сам. Твоя задача прикрывать меня, пока я расчищу путь».
На наше счастье в это время появились Док с лордом и кем-то еще, одетым в длинное, до пола, одеяние, напоминающее рясу средневековых монахов. Широкий капюшон скрывал лицо. На фоне однообразной серо-зеленой форменной одежды алое с черной каймой одеяние ярко выделялось. Буквально через секунду появился Паккард. Уладив формальности с начальником поста, он жестом пригласил нас следовать за ним. Мы все прошли три уровня контроля, идентификацию личных жетонов, и вышли к транспортному боту. С него что-то выгружали. Часы показывали 23.25. Тут откуда-то сбоку появился профессор. По его сигналу мы все собрались около него. Выгрузка закончилась. Бот получил «добро» на отправку. Ровно в 23.29 в терминале погас свет. В темноте я почувствовал, как меня схватили за руку и потащили вперед, через люк, потом усадили где-то между ящиков. Потом я услышал крик охранников и стрельбу.
- Быстрее! Стартуем! – закричал капитан.
Внезапно навалилась тяжесть, и меня буквально расплющило. Гул двигателей стал сильнее, и, наконец, зажегся свет. Я увидел капитана, зажимающего рану в правом боку, из которой обильно сочилась кровь. Лицо его побледнело.
- Скорее переходи в капсулу! – крикнул он мне, и буквально затолкнул меня в узкое пространство где-то между Доком и лордом.
Впереди у пульта управления склонился профессор. Рядом с ним находился некто, с кем мне еще предстояло познакомиться. Оглянувшись вокруг, я не увидел Паккарда.
- Первый двигатель в норме. Угол выхода 35 градусов 17 минут… Второй двигатель готов к старту. Стабилизаторы включены…
- Быстрее, Стоукер! – прохрипел капитан, пока Док перевязывал ему рану. - У нас осталось несколько минут. Они уже опомнились и сейчас разнесут бот на куски!
- Как вы, ван Майер? – голос сэра Артура был как всегда спокоен, но в нем была какая-то глубокая печаль.
- Где Паккард? – спросил я, уже начиная догадываться о случившемся.
- Я в норме, лорд… Он остался там… После об этом… Стоукер, все готово?
- Антирадарная защита в норме… Уровень потенциальных перегрузок – 2 диметрия…
- Больше, ставь больше! Иначе мы не доберемся до корабля! – капитан, оторвавшись от Дока, склонился над пультом.
- Три диметрия, четыре… Старик, ты можешь не выдержать…
- Ерунда. Автопилот доведет нас до корабля. А без затемнения нас собьют на полпути.
- Ты с ума сошел! Ты же умрешь! Не делай этого!
- Всем прижать голову к коленям! Пять диметрий, шесть диметрий…Затемнение!
В следующее мгновение мне показалось, что пришел конец света. Словно гигантская плита обрушилась на меня. В глазах поплыли разноцветные круги, сердце отбивало бешеную дробь, отдавая барабанным боем в ушах.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем тяжесть исчезла, а зрение и слух пришли в норму. Я огляделся. Лорд, смертельно бледный, сидел в кресле. Профессор стонал на полу. Док, хрипя, медленно подползал к распростертому на полу голландцу. Тот не подавал признаков жизни. Около него растеклась большая лужа крови.
- Фоуз, помоги, - Док вытащил из чемоданчика шприц.
- Как он? – наконец подал голос сэр Артур, пошевелившись в кресле.
- Пульс еле прощупывается. Плохо дело…
Профессор, перестав стонать, поднялся, и, шатаясь, сел в кресло. На пульте загорелся указатель связи.
- Что там, Стоукер?
- Мы в зоне влияния корабля. Через несколько минут мы будем на борту.
- Док, как капитан?
- Я дал ему очень сильное средство. Пульс уже восстанавливается. Скоро он придет в себя.
- Хорошо.
Лорд что-то набрал на пульте.
- Он своей безумной идеей спас всех нас. Наружные мониторы зафиксировали взрыв бота через две минуты после нашего старта. Мы успели вовремя.
Вскоре мы были буквально втянуты внутрь корабля силовой установкой, и выбрались, наконец, из тесной капсулы в просторный трюм.
После того, как нервное напряжение спало, все мы почувствовали, что буквально валимся с ног.
Разумеется, это не относилось к фигуре инопланетянина, который оставался для меня загадкой. До сих пор я ровным счетом ничего о нем не знал, и даже не услышал от него ни одного звука.
Мне показали мою каюту, и я, отказавшись от еды, тут же плюхнулся на кровать и погрузился в глубокий сон.


ГЛАВА 4.

Проснулся я от стука в дверь.
- Мистер Фоуз!
- Войдите…
Вошел опрятного вида человек в военной форме.
- Мистер Фоуз, через полчаса состоится ужин. Вот ваша одежда. Через 20 минут я зайду за вами.
Он показал мне, как обращаться с панелью обслуживания каюты и ушел.
Через 20 минут я, свежий после душа и бритья, в новой форменной одежде с эмблемой кометы на звездном небе и надписью «Ped aspera ad astra» («Через тернии к звездам») вышел из каюты и направился вслед за своим проводником.
Мы пришли в кают-компанию – самое просторное помещение на корабле. Все в нем – от мебели и зелени до картин в золоченых рамках – было подобрано со вкусом. В центре стоял большой круглый стол из полированного дерева. Вокруг – красивые резные стулья с высокой спинкой. Я узнал всех своих: Дока, сэра Артура, профессора, капитана, слегка бледного, но бодрого, с подвязанной рукой. Неподалеку сидел какой-то офицер в черно-серебристой форме. Еще два стула пустовали. Я поздоровался.
- Прошу садиться, - произнес лорд Нортурвилль. – Поздравляю всех присутствующих. Наш побег удался. К сожалению, мы потеряли хорошего товарища и верного друга. Для всех мы погибли. По всем каналам связи со станции передали, что это произошло в результате несчастного случая. Мы все решили остаться вместе. Так, как каждый из нас вольно или невольно оборвал все связи с прошлым и не имеет желания к нему возвращаться, а этот корабль теперь стал нашим домом, мы решили положиться на волю судьбы и отправиться в бескрайние просторы Вселенной, где множество обитаемых и необитаемых миров, и где мы могли бы применить свои знания, силы, способности, где достаточно пищи для ума и чувств, где каждый по отдельности и одновременно вместе со всеми мог  бы найти удовлетворение, душевный покой, сохранить интерес к жизни и уважение к смерти. Осталось лишь выяснить, каковы твои планы, Майк? Хочешь ли ты, чтобы мы доставили тебя домой, в Солнечную систему, или в какое-нибудь другое место? А, может быть, ты хочешь отправиться с нами? Решай!
- Меня, как и вас, ничто не держит в прошлой жизни. Я отправляюсь с вами!
- Хорошо! Да будет так! Остается лишь обсудить нашу цель и маршрут. Какие есть предложения?
- Что касается меня, - поднялся профессор, - то мне все равно, куда мы отправимся, лишь бы меня не лишали возможности заниматься в лаборатории научными изысканиями…
Остальные ответили примерно в том же духе.
- Что ж, - подытожил лорд Нортурвилль, - это упрощает дело. А теперь, господа, позвольте от всех вас и от своего имени приветствовать почтеннейшего  командора Крэга, оказавшего нам великую честь…
Я обернулся. К столу медленно подошел все еще загадочный для меня человек в балахоне. Лицо скрывалось под капюшоном. Остановившись у стола, он слегка наклонил голову. Лорд сел первым. Остальные за ним. Незнакомец откинул капюшон на плечи, и я чуть не разинул рот от удивления. Это был Паккард!
Почтенный командор Крэг из большого расположения к ушедшему от нас другу и уважения к присутствующим позволил себе на некоторое время смягчить для нас боль утраты. Заметив мое замешательство, Док, наклонившись к моему уху, прошептал: «Не спрашивай ничего, соблюдай этикет. Все узнаешь позже».
- Господа! – Крэг-Паккард внимательно посмотрел на нас. – Поскольку в данный момент вы свободны от каких-либо обязательств и не заняты достижением определенных целей, я хочу рассказать вам, что подвигло меня на участие в великолепно задуманном и столь блестяще исполненном плане побега. У меня на это были особые причины. Я скорблю о погибшем друге, и в моей памяти он останется навечно. По обычаю моего народа я позволил себе принять облик Джефри Паккарда. Надеюсь, вы поймете меня правильно… На моей родной планете  Аспазии сейчас не самые лучшие времена. В отлаженном механизме государственного устройства все чаще происходят сбои и случаются неполадки. В общественной,  культурной жизни – застой, кое-где она уже начинает регрессировать, а это для нашей высокоразвитой цивилизации, – я не хочу никого обидеть, только констатирую факт, - хуже физической смерти…