Зимний вечер в портовом районе

Зажигаются окна в домах напротив,
ветер гонит позёмку, скрипит фонарь.
Тень моя, как шаблон, примеряет профиль
к облупившейся штукатурке. Хмурый январь
доживает свой срок в переулках этих,
где собаки скитаются без цепей,
и никто не встречает чужих, и дети
не играют в солдатиков. Лишь дисплей
отличает грядущее от былого,
но пока что живёшь, различить спеша,
как в граненом стакане мутится слово
«холодна» — и теплеет в груди душа.
Потому что зима — это время взгляда,
обращенного внутрь, на остывший след.
Ни надежды, ни пищи, ни сна, ни склада
с иллюминаторами на штиль. Свет
уцелевших окошек дрожит, как ртутный,
разбиваясь на гравии мостовой.
И стоишь ты один, и тебе уютно
в этой тесноте с самим собой.

И только по краю скользя,
понимаешь — жить иначе нельзя.

Если прервана связь между пульсом и небом,
если будущность — это просто дыра в стене,
ты выходишь из дома — идти ли за хлебом
или в пропасть, — не все ли равно? Извне
город кажется грудой обломков, сжатой
в кулаке у пространства, и этот кулак —
над тобой. Ты идёшь, как матрос на вахту,
от которой не ждёшь ни добра, ни благ,
ни земли впереди. И фонарный огарок
чадит в ворота, и часы на башне
бьют так гулко, что каждый удар подарок
для того, кто уши зажал вчерашним
криком женщины, плачем ребёнка, скрипом
проржавевших качелей в пустом саду.
Ты в грядущее входишь, как в воду — с хрипом,
понимая, что берега не найдёшь в бреду.
И единственным компасом служит жалость
к тем, кто тоже выйдет на этот свет.
Чтоб душа, отлетая, не оборвалась,
ты за ней пригляди — иначе нет
ни прощенья, ни вечности, ни покоя.
Только гулкая темень, да свист, да дрожь.
И стоишь ты один, а точнее — двое:
ты и время, которое не вернёшь.

Может это твоя стезя?
Жить иначе нельзя.

Значит, так и живи: меж гудков порто;вых
и крестами церквей, различить сумей,
что нельзя променять неизвестность крова
на уют постоянства. Среди людей
ты — как буква, забытая в алфавите,
как монета в кармане чужой шинели.
И когда говорят: «Ничего не жди ты», —
это правда, достойная канители
дней, ночей, воскресений и понедельников.
Потому что за всё, что скрепляет стих —
за разлуку, за боль, за веселье сочельников,
за грядущую темень ночей и брань —
ты расплатишься только одним: собою.
И замолкнешь, когда обожжёт гортань.
И пока ты здесь, за чертой, с судьбою,
повторяешь, как сторож пальцем грозя:

Жить иначе нельзя.