Присутствие

Судорога отдохновения была почти необходима, поскольку последние земновращательные циклы обещали своим земновращательным ходом большую и красно-жёлтую печаль. Откуда новизне печали взяться в однообразности движения - вопрос давний и спорный, но факт восприятия оставался фактом восприятия, даже вопреки логическим заключениям.

Противоречие, конечно, не доставляло радости, отчего он и положил необходимость пересмотра установленного порядка. Порядок был установлен, но явно при этом требовал компонента, детали, поскольку если порядок ломается от печали, то и сам он, видимо, является печальным. А куда годится печальный порядок?

Он заключил, что недостающий компонент не должен быть скрепой, винтом или подпоркой - напротив, тут нужна щель: узаконенное и порядочное, порядковое несоответствие, свободный люфт или лифт, через который сквозняк мира был бы способен пройти или хотя бы протиснуться в неподвижную конструкцию дня.

Ведь если порядок герметичен, он умирает в собственных стенах; если же он допускает хотя бы минимальную асимметрию, то, парадоксальным образом, удерживает форму дольше. Следовательно, новой деталью полного порядка должна была стать пустота, но не как отсутствие, а как мера и возможность присутствия.

Проверяя это в вещах, он медленно перевернул страницу - не вперёд, но назад - и позволил строкам прочесть его. Глазное яблоко, продолжая свою безвестную работу, наткнулось на странную паузу, и в паузе проявился тонкий, тускло-тёплый рельеф: краска контекста дышала, бумага вбирала тень, буквы, как будто впервые, не говорили, а слушали.

Судорога отдохновения, не разрушая цикла, распорядилась самим циклом, устроила его: однообразность перестала быть плоской, обрела глубину, стала похожа на тихую трещину в глыбности и гиблости льда. Отсюда последовало произвольное правило: в повторяемость ввести необязательное, в необязательном вывести себя; в закономерности обнаружить знак припоминания о том, что не всё в закономерность уместилось.

Недочитанное, ускользающее слово, выход в поле и за поля, овеществлённая тайна предметности. Печаль не нашла зеркала, рассыпалась на оттенки, из которых выглянул иной образ - образ, который не требует разрушать уже установленное. Порядок оказался не отменён, а пересобран - контингентность стала его последней деталью. Сквозь неё входили тусклые, почти бесцветные движения, которые снова и снова называли по имени его утомлённое присутствие.

Он понял, что пересмотр - не резолюция жестов, а вечное пространство между ними. И потому, вновь и вновь припадая к телу мёртвой природы, он шёл прежним курсом - так, как ходят по берегу: с оглядкой на воду, где отражение порой объясняет форму лучше, чем любое измерение.