За терриконами

Рожденные в СССР.

Тогда, в 22 ом, меня не понял никто. Это сейчас, спустя несколько лет СВО, резко стали все патриотами и то не все, а лишь те, кто столкнулся с этим напрямую. Когда стали приходить гробы мужей братьев и друзей. Когда над головой стали пролетать БПЛА, выбивая нефтянку по всей стране. А мы уже тогда, в 22 ом, понимали, что рано или поздно это может прийти в наши города. И все сделали для того, чтобы оттянуть этот момент уже там на Донбассе. Часть моих друзей отсеялась в мгновение сама собой. И благодаря этим событиям бог показал мне кто есть кто на самом деле рядом. Друг или так насрали. Обычное травоядное, портящее озоновый слой. И даже близкие отнеслись к моему уходу как к предательству. К предательству по отношению к ним. Не один из них не сказал, а в друг что-то с тобой случится, ранят, убьют, станешь калекой. Каждый подумал в первую очередь не обо мне, не о стране, а том, что станет с ними без меня. Хотя я перед уходом закрыл все кредиты, оставил денег из расчёта ежемесячного заработка, который приносил домой на все время контракта. Часть денег оставил на случай, если не вернусь у человека, которому доверяю посей день, чтобы он их передал. Из дома я взял с собой только старую рваную сумку и вещи, которые можно будет выкинуть, одев военное обмундирование. Оставил все что у меня было. Единственным человеком, который не задавал вопросов, не истерил, не обвинял, был брат. Он позвонил вечером и спросил, как добираться будешь в аэропорт? Я ответил, такси. Тогда он сказал отмени. Я тебя отвезу. До аэропорта мы не проронили ни слова, когда стали прощаться из его глаз покатились слезы. Скупые настоящие мужские слёзы. Мы оба понимали, что возможно это последний раз, когда видимся. Уходя, я спиной ощущал его взгляд. И он проникал в меня насквозь сжимая сердце. Почему-то на подсознании я был уверен, что со мной ничего не случится. Впереди был Грозный, Гудермес и подготовка в российском университете спецназа. Как говорится любой путь начинается с одного маленького шажка. И я его сделал, перешагнув границу уфимского Аэропорта.

Небо Аустерлица.

У каждого это небо свое. И осмысление приходит по-разному. Я не князь Болконский и не Пьер Безухов со своими внутренними переживаниями и терзаниями за отчизну. И уж тем-более не такая глыба как Толстой чтобы это описать. У Захара Прилепина в книге есть такое место, где описывается преемственность Российской федерации от СССР, Российской империи до Киевской Руси. В своих изысканиях он допускает, что мы предки золотой орды. Столетия Чингисхана тоже из истории не стереть. И наши предки были вынуждены с этим мириться. На протяжении всей истории мы постоянно должны были отстаивать свои границы и идентичность. Будь то Османская империя. Шведы, поляки, Наполеон или Гитлер. И когда родина в опасности кто я такой чтобы оставаться, дома прикрываясь миллионами отговорок как это сделало большинство моих знакомых. Ради меня, ради нашей будущности на протяжении всей истории миллионы людей отдавали свои жизни. Я не мог предать того бойца из фильма Государственная граница. Который израненный вкапывал пограничный столб наведу у нацистов зная, что смерть неминуема. И мне не стыдно перед кем-то. Прежде всего стыдно перед самим собой. От себя не убежать и не обмануть уважительной причиной почему я не там. Червь трусости, подлости и предательства подтачивал бы меня до конца своих дней. И я не мог поступить иначе. Лучшая война та которой удалось избежать. Ложь. Этой войны избежать мы не могли. И она уже стучалась в наши двери. Общество прогнивало и тупело от пресловутых европейских ценностей. Все лучшее что угодно только не отечественное. Совок, Рашка, бензоколонка с ядерной дубиной. Это все укоренилось не из вне, где люто нас ненавидят как целую нацию, а у нас внутри страны. И с этим нужно было что-то делать. Менять умы целого поколения молодежи выращенных на супермене и Моргенштерне. И сейчас проводя в школах уроки мужества я пытаюсь довести до молодежи такие простые и обыденные ценности как семья. Что должны быть мама и папа. Не мама и Мама. Не папа и папа, не оно. То, что казалось таким естественным во времена СССР нужно объяснять на пальцах. Что такое родина. Что мальчик должен стать мужчиной и оберегать свою семью и отчизну. Что девочка станет женщиной и будет хранительницей очага. Что только ее любовь и забота делает из нас настоящих людей. Что такое дружба и уважение к окружающим. Что не деньги и яхты делают человека человеком. Толерантность и терпимость ко всем народам нашей страны. Я не люблю рассказывать о войне и долго не хотел об этом писать. Потому что смерть не бывает красивой. И для меня она не в количестве подбитых танков или геройских подвигах. Потому что любой подвиг это следствие чье-то оплошности, халатности, трусости в конце концов. Потерял подкову конь проиграли всю войну. Для меня война это разрушенные города и поселки. Разбитые дороги, взорванные мосты с обходными понтонами. Очереди мирного населения за водой. Очаги из кирпичей возле подъезда чтобы приготовить еду. Простые жители, которые на протяжении многих лет страдали и так жили только за то, что разговаривали на русском языке. Какая трагедия для обычного обывателя, когда на подъездной двери объявление об отключении горячей воды на неделю. А представьте, что ее отключили на месяц. И горячую, и холодную. И нет электричества. А значит ты не можешь хранить продукты в холодильнике. Ты не можешь зарядить свой гаджет. Ты не можешь сходить в туалет, потому что элементарно не чем смыть. Готовить ты спускаешься с девятого этажа во двор на костре. Не работают магазины, аптеки, больницы, не ходит транспорт. На детской площадке могилы твоих соседей. Во время налетов ты бежишь в подвал, но знаешь, что это может не спасти. Потому что под развалинами дома напротив уже больше года лежат такие же жители пытавшиеся укрыться от налетов. И это происходит не день не месяц, а 8 долгих лет. Ты знаешь, что за спиной есть сильный сосед. Который должен прийти и помочь. И только это вселяет надежду, которая угасает каждый день. СВОИ. Вот что я слышал, когда мы входили в Лисичанск. Слезы, радость, надежда все вперемешку кидало этих людей в наши объятия. Они готовы были отдать нам последнее что у них было. Звали жить в свои дома и несли убогие припасы. И все, абсолютно все молили только об одном. Не уходите. Не бросайте нас если вы уйдете нам конец. Таким я запомнил свое небо Аустерлица.

Чужое небо из чужого окна.

Для меня война началась не с борта военного ила с Грозного, выплюнувшего нас на военном аэродроме на Украине. Не с взлетающих грачей с красными звездами на хвостах в десяти метрах от нас под громкие улюлюканья ахматовцев. Не с колонны госпитальных пазиков, забитых до отказа искалеченными бойцами попавших нам навстречу. Не с блокпостов и рычания проезжающей военной техники. А с обычной женщины под Луганском. Наша колонна военных Уралов плелась вереницей друг за другом. Нам открывались разбитые здания, разграбленные магазины и сгоревшие автозаправки. Провода ЛЭП километрами свисали или валялись прямо на дороге. Перекрестки были изрыты окопами и блиндажами. В каких-то были могилы. Выехав за пределы города я заметил на разбитой остановке женщину. Было необычно и непонятно кого или чего она ждет. Поравнявшись с ней, кто-то из наших добровольцев ей помахал. А она перекрестила нашу машину и заплакала. И так она крестила каждый проезжающий мимо нее наш Урал. Все разговоры в кузове мгновенно смолкли. Только ящики с бэка подпрыгивали в такт ухабам проселочной дороги. Я в первые посмотрел на своих товарищей другими глазами. До меня впервые дошло, что не каждому суждено вернуться домой. И это кажется поняли сразу все. Я старался запомнить лица бойцов, с которыми мне предстояло быть теперь до конца контракта. Но началась дорога с клубами пыли чернозема, окутавшей нас с головы до ног. Мы спешно надевали маски, которые нас все равно не спасали. Вечером обустраиваясь на бывших позициях укропов и кое как смыв с себя грязь подошел к окну с выбитым стеклом. Было уже темно. Через два часа мне заступать в охранение. Ночи здесь действительно хоть глаз выкали. Тиха украинская ночь, а сало нужно перепрятать. Звезды и созвездия тут оказались очень близко и совсем не как дома. Стихи Цоя я впервые осмыслил по-другому. Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна, и не вижу не одной знакомой звезды...Неправда. Это наше небо. И всегда было нашим.


Каждому свое.

Когда-то Цицерон произнес это перед римским сенатом. Спустя столетия это украсило ворота концлагеря Бухенвальд. Противно и нелепо слушать измышления окружающих, которые там небыли. Поэтому я не стараюсь даже вступать с такими в полемику. Смысл? Кому то, что-то доказывать, объяснять, приводить доводы, если человек дожил до своих лет и так и не понял ничего. Бесполезность его самосознания только удручает. Он родился в одном со мной государстве, ходил в один садик, учился в одной условно школе, читал одни и те же условно книги, слушал Высоцкого и смотрел фильм они сражались за родину. И все они никогда не признаются открыто почему остались дома под теплым пледом. Но при этом, как один мой уже не друг, будет орать нажравшись очередной раз до посинения песню. За тебя Родина-мать Любе со слезами на глазах. И такие люди у тебя за спиной будут шептаться да что он там мог видеть? Сбежал на несколько месяцев где-то отсиделся и вернулся пожинать лавры геройские. Об одном они забывают. А вернее не знают, да и не хотели бы знать. Что добровольцем уходят не за славой и медалями. Тогда в 22ом их еще не давали на право и налево как сейчас за каждый сломанный палец. И выплат миллионных не было. И чтобы потом получить ветеранку нужно было год кому то, что-то доказывать. А главное из-под палки или силой никто не загонял. Так может говорить только тот, кто там не был и все сделает чтобы туда не попасть. Причем не за медали ни за миллионы. В Рубежном нас встретил Апти Алалутдинов. Который первое что нам сказал-« Вы все герои. Герои, потому что уже здесь стоите передо мной. Вас никто не заставлял. Вы все оставили своих жен, детей, близких и прибыли на защиту своей родины. Я горжусь находиться в одном подразделении с настоящими мужчинами». Находится там хотя бы один день уже играть со смертью. Ты можешь погибнуть в любую минуту, секунду. Кому что на роду написано. Один проходит два, три контракта и возвращается целым и невредимым, а кому-то хватит и часа. Так произошло в Лисичанске с подразделением ОМОНа. Мы базировались в брошенной пятиэтажке на окраине города больше двух недель. По просьбе жителей даже выделяли свои армейские патрули контролировать прилегающие кварталы. Жители боялись ждунов, мародеров и незваных диверсионных групп. Единственной защитой были военные. Наши патрули прочёсывали заброшенные дома, подозрительные здания, выявляли схроны боеприпасов (не без помощи местного населения) которые подсказывали, где жили или базировались азовцы и всушники. Задерживали подозрительных лиц и досматривали транспорт. Буквально через дом от нас находился небольшой клуб куда накануне заселился сводный отряд ОМОНа. Во время патруля мы успели немного пообщаться, перекурили и нас отозвали по радиостанции на съем. Через два часа в здание был прилет. Тела бойцов мы вытаскивали из-под руин всю ночь. В живых не осталось никого. Два часа всей их войны. Это для тех, кто думает, что там пионерский лагерь с грамотами. Жизнь, потраченная на спецподготовку и два часа отмеренных судьбой. А потом всю ночь тебя выковыривают по частям из-под завала. Прежде чем упрекнуть того, кто там был, побудь там хотя бы час. Как такое объяснить румяной сытой морде, да и нужно ли вообще? Пусть думают, что мы там ландыши собирали. Цицерон, возможно, был и прав. Каждому свое...

Философия страха.

А вам страшно было на войне? Пожалуй, это самый частый вопрос, который прилетает от детей во время уроков мужества или разговоров о главном. Страх всегда был неотъемлемой частью существования человечества. Не стоит углубляться в анализы возникновения и философские догматы чтобы почувствовать его на своей собственной шкуре. И какой толк если ты будешь знать миллионы терминов и понятий этому с научной точки зрения. Все описывается глубоко в отечественной классической литературе. Чего стоят только измышления великого Достоевского переступившего ступени эшафота, ощутившего петлю на своей собственной шее. Как ни странно страх на мой взгляд является и спасением определённого количества бойцов. Когда со временем он начинает притупляется начинаются бестолковые потери. Там, где в начале ты бы никогда не пошёл, он идет и нарывается на растяжку или лепесток. Дверь, которую ты обычно срывал кошкой на расстоянии, он выбивает ногой. Чувство привыкания ежедневного адреналина риска, перестает работать на свою собственную безопасность. И вот ты уже не одеваешь бронежилет, отпинываешь каску. Заканчивается это как обычно трагически. Инстинкты самосохранения могут притупляться даже там. Есть категория свошников которая, любит нагнетать во время этих уроков, жестить. Такое нужно пресекать на корню. Неокрепшая только начинающая формироваться детская психика впитывает все как губка. И нельзя рубить ее по живому и неподготовленному. Не нужно красочных описаний вздутых от жары трупов или обгорелых тел бойцов. Вывалившихся кишков и оторванных конечностей. Не для этого мы с ними ведем диалог( вопрос- ответ). Для меня было всегда мукой провожать и встречать близких, которые уезжали на БЗ. Час назад еще они занимали койки рядом с твоей и рассказывали о своих женах, детях, друзьях. На протяжении всей нашей совместной военной общности их родные становятся родными и нам. Мы знаем их имена. Как они злятся или радуются. Любят или ненавидят. Их планы становятся нашими. Подразделение невидимыми нитями становится семьёй. И ты провожаешь своих товарищей на БЗ. Помогаешь загрузить БК. Подтягиваешь липуны бронежилета. Тайком в рюкзак закидываешь конфет или термос чая. Зная, что этим неждачником порадуешь их там. И поэтому уже не удивляешься, вернувшись сам, что для тебя уже нагрели таз воды, поставили чайник и раздобыли где-то кусок колбасы. На кровати будут лежать чистые носки и фонарик. Твой сломался, и ты уже об этом забыл, а они нет. Вот когда появляется страх. Пустующие кровати в твоем подразделении. Кто-то из них может не вернуться. А может и все. Ты гонишь от себя эти мысли, потому что слышал, что они материализуются. И стараешься отвлечь себя. Чем угодно только не думать об этом. Они вернуться. Нужно найти воды. Шусс любит энергетики, нужно найти. Бес искал масло на СВД. Нужно спросить у лайнеров. Мы базировались в полуразрушенной пятиэтажке в Попасной. Соседний дом занимали лнровцы, через дом стояли Вагнера. Жили в однокомнатной квартире, которая превратилась когда-то в пятикомнатную от прямых попаданий арты неприятеля. Переходы между подъездами были сквозные прямо через обвалившиеся стены квартир. Постоянный запах гари и груды скарба на этажах. Начинались дожди и все это протекало сквозь этажи. В соседней квартире была навалена вперемешку с вещами куча журналов плейбоя. Все было практически залито от дождя, но, если порыться можно было что-то найти. Седой обклеивал ими стену, об которую вечно пачкался возле своего лежака. Практично и эстетично. Глаз радует. Поговаривал он. Я решил подыскать что-то подходящее к его коллекции. рация затрещала и незнакомый голос стал вызывать Ахматовцев. Это были Вагнера переключившиеся на наш канал. Музыканты были бесспорно самое боеспособное подразделение того времени. Их подготовка и дисциплина не ставились под сомнение. Уже тогда у них у каждого был свой куратор. Я об этом узнал, позже находясь в госпитале Ростова. Один из музыкантов лежал со мной в одной палате. Польская бесшумная мина оторвала ему ступню. Он курил, и я вывозил его на коляске на улицу. В один из таких перекуров подошёл их куратор. Узнал фамилию имя отчество подразделение пометил что-то у себя в блокноте. Пока ты будешь здесь я отвечаю за тебя. Все что нужно продукты, одежда, деньги другая палата все ко мне. Отсюда куда хочешь? Можно в Москву или Питер на реабилитацию. Выбирай. Мой сосед пожал плечами и ответил. Да вроде все есть. Кормят нормально. Волонтеры тащат, красный крест. Тапки есть? Куратор посмотрел на отсутствующую ступню. Тааак. Левый. Левых у меня до ***! Сейчас принесу из машины. Кто-то из наших наконец ответил по рации Вагнерам. Услышанное резко оборвало все мои планы. Меня как будто ударило молотом по голове. Знакомая жгучая змейка побежала в область солнечного сплетения. Ваших расхерачили. Лайнеры передали. Встречайте эвакуацию. 200,300 полный комплект. Все высыпали во двор. В кармане лежали телефон и документы Малого. Письмо жене и адрес. Он всегда оставлял все мне перед уходом. И сейчас этот карман обжигал мне грудь. Минуты, часы превратились в вечность. Все молча курили одну за одной. Все ждали нашу буханку эвакуации. Откроется дверь, и кто из нее не выйдет? В памяти всплывали силуэты грузившихся друзей. Нет братьев. Чего-то большего над всем этим, того, что уже не вытравить из сердца каленным железом. Это я в каждом из них грузился в эти машины. Я напоследок последний раз посмотрел на самого себя провожающего у посечённого осколками подъезда.... Далеко за полночь фары разбитого УАЗа осветили двор. Никто не спал. Все были на улице. Но подойти к остановившемуся автомобилю никто не решился. Страх окутал самосознание неизбежной потери. Дверь открылась. Салам Алейкум православные донеслось из темноты УАЗа, и бойцы один за одним посыпались из машины. Все. Все до одного целые и невредимые. Лайнеры спутали Ахматовцев с кем-то менее удачными. Именно тогда я впервые начал молиться богу. Я не знал молитв. Но знаю он меня услышал...

Пирожки с горохом.

Смотрите мужчины. Кто задвухвоститься тот пида..с! Чувство юмора у людей находящихся постоянно под тенью смерти своеобразное. Обывателю оно покажется грубым, жестким. Таким не шутят кто-то скажет. А кто сможет поставить из новомодных психологов этому диагноз? Если такая форма общения единственно, пожалуй, естественная в данной обстановке. Именно она граничащая между двумя мирами (если они существуют) дает сил не падать духом, когда стоишь уже на грани нервного срыва. У всего есть предел. Предел всего того, что видишь, ощущаешь и осознаешь подкоркой головного мозга. Разве можно привыкнуть к запаху разложений человеческой плоти? Сгоревшим поселкам и разрушенным городам. Унижениям и издевательствам над мирным населением. Слушая этих женщин и детей по неволе, задумаешься, а не в средневековье ли мы опустились. Как просто оказывается опуститься не смотря на 21-ый век, пресловутую демократию и гуманизм к самым низменным животным инстинктам. Мы старались это исправить. Вернуть людям веру в порядочность и возможность существовать, не опасаясь за свою жизнь. Сначала возле наших котлов крутились дети. Конечно же мы их кормили и одаривали всем что у нас было. Многие знали нас по именам и не слазили с рук. Потом стали помогать кашеварить женщины полностью избавив нас от этого процесса. Продукты были наши, готовили они. А ели все вместе. Со временем подтянулись ближайшие дома. Электричество было только у нас. Два генератора на улице раскинули свои щупальца переноски по всему дому. Они вились по двору, ныряли в подъезды и подвалы. Тянулись с балкона на балкон и через форточки. Мирняк сначала робко просил зарядить фонарик или телефон. Позже для них уже были выделены специально несколько переносок, где они по-хозяйски заряжали все что им было нужно. Главной проблемой оставалась вода. Ее просто негде было взять. Временами приезжала поливочная машина и люди бежали к ней с канистрами и бутылями. Но долго это как правило продолжаться не могло. Кто-то постоянно наводил на скопление людей Арту и начинались прилеты. За городом в лесополосе нам рассказали есть родник. И мы предварительно все разведав стали брать там воду. Спуск к нему был крутой и неудобный. Пока наберешь, натаскаешь в газель канистры язык на плечо положишь. Поэтому было решено ездить туда группами по очереди один раз в два дня. В одну из вылазок к нам обратилась пожилая женщина набрать ей одну пятилитровку. На следующую возле нашей машины уже их было штук двадцать. Каждая со своей пометкой в виде ленточки или подписанная маркером. Через пару дней перед выездом уже ждала живая очередь как до мавзолея. Выяснилось, что емкостей мирняка в несколько раз больше наших собственных. Пришлось увеличить группы, потому что, мы элементарно не справлялись с объёмами подъёма воды с низины. И так было во всем. Проткнули колесо на велосипеде, шли к нам. Помогите, другого транспорта то в городе не было. А если и был, то не было топлива. Тупые ножи, снова к нам. Не работает радиоприемник, к нам. Кому-то стало плохо и нужно отвезти в госпиталь, к нам. Район, где мы базировались превратился в какую-то коммуну. С блокпостами, патрулями и комендантским часом. И это становилось нормой жизни в тех условиях. Помню меня поразил один случай в самом начале нашего прибывания. Местное население попросило патрулировать их кварталы. Боялись мародеров и ДРГ. Мы откликнулись и стали круглосуточно несколькими группами обходить дома, заброшенные здания и захватывая попутно дачные участки. Встречая любого встречного на своим пути, будь пожилой или ребенок абсолютно все подходили и здоровались. Дети перебегали дорогу и тянули руки. Спрашивали, как ваши дела и рассказывали о чем то, что казалось им подозрительным или опасным. Мы в свою очередь проверяли и прочёсывали, реагируя на все сигналы. И чаще всего они были не беспочвенны. Как-то вечером пришла женщина и принесла пирожки. Я спросил с чем они? Она заплакала и ответила. С горохом. Мы угостили ее чаем отдали последние две банки тушенки. Она долго до сумерек просидела с нами и рассказывала о том, как жили в подвалах при укропах боясь выглянуть на улицу. И про то, что я оставлю за кадром. При наступлении комендантского часа она ушла. Двое бойцов ее проводили до дома. В ушах стоял ее голос. И то, что они пережили лишний раз дало ответ на то почему мы здесь. Нас ждали. Ждали и молились, когда придут свои. Разломив пирожок, я наконец его попробовал. На вкус показалось он с картошкой. Но картошка была почему-то сладковатая. Это был первый и последний раз, когда я ел пирожки с горохом. На следующий день нас перекидывали куда-то под Рубежное. Провожали нас все окрестные дома. Дети мешали погрузке нашего скарба и Бэка отвлекая разговорами и залезая на руки. Жители совали какие-то вещи на память и свои номера телефонов. Колонна тронулась, а они все шли за нами, махали и что-то кричали. Но мы уже не слышали.

Пресловутые ценности.

Нельзя сказать, что СВО поставило всю мою жизнь с ног на голову. После мирной жиревшей в гонке за благами цивилизации хотелками пресловутые ценности поменялись кардинально. Начиная уже во время подготовки в Российском Университете Спецназа в Гудермесе. Если бы мне в конце 90ых сказали, что мы будем плечом к плечу с чеченцами отстаивать интересы страны я бы плюнул в морду. Нас два года натаскивали в армии и готовили именно на Чеченскую очередную компанию. До сих пор перед глазами ночь 96 го, когда на плац пришла волна грязных и вооруженных наших дембелей, вернувшихся с Кавказа. И первое, что они спросили, разбредаясь по казармам, -Черные есть? На следующий день лазарет был забит кавказцами. Их злоба и ненависть передавалась и нам. Ветераны не слушали офицерский состав, делали что хотели, ходили где хотели и разоружались с неохотой. В течение недели дембельнули всех. И ветеранов, и кавказцев. А нас продолжили натаскивать днем и ночью. Мы ждали своего часа. Но чеченская компания стала затухать и мой призыв до служил, не понюхав настоящего пороха. Возможно, это было и к лучшему. Значит бог готовил нас к чему-то другому. Чечня изменилась. Разрушенный Грозный преобразился из руин. Воспрял и воспитал новое поколение на основе Российской сдержанности, равенства и терпимости. Да национальный менталитет оставляет свой отпечаток многовековых горцев с их обычаями и преемственностью. Но это не мешает совместному существованию людей одной большой и многонациональной страны. На протяжении всей подготовки в РУСе из нас сплачивали единое целое. Национальный вопрос пересекался мгновенно будь то плац или полигон. Доказательством этого приведу пример очевидцем которого был сам. Вечером после ужина поступила неожиданная команда построения батальона добровольцев . Перед строем уставших за день Ахматовцев стоял молодой дагестанец. С поникшей головой он выслушивал чеченских инструкторов. Оказывается, одному из них во время разговора он высказал недопустимую фразу. -Не ори на меня я тебе что русский!? Судя по помятому лицу его мнение подкорректировали. Батальону предложили выразить свое мнение по этому инциденту и решить стоит ли такого человека брать с собой? Практически все высказали свое категорическое Нет, такому боевому товарищу несмотря на то, он уже раскаивался и попросил прощения. При чем не у конкретно русских, а как ему указали у всего батальона. Потому что батальон добровольцев состоял на 80 процентов из всех национальностей необъятной родины. Татары, башкиры, алтайцы, русские, дагестанцы, осетины, чеченцы. Интернационал всей страны и попав сюда стирались все границы национальности и возраста. Все становились братьями. Одним организмом, подразделением Ахмат. Там не было не чинов не званий. Любой мог обраться даже к Апти просто брат. И эта общность была прошита красными нитями через всю подготовку. Многие сейчас называют Ахмат тик ток войсками. Забывая, что в 22 ом году, когда только все начиналось, они одними из первых встали в строй на защиту нашей страны. И благодаря их в кавычках тик току в Чечню потекли реки самых идейных мужчин нашей страны. Тогда еще не обещали миллионы за участие и не раздавали ордена, медали. А люди прибывали и прибывали. Еженедельно Грозный провожал на взлетном поле очередной подготовленный добровольческий батальон Ахмат. Да вычурно, с хайпом как сейчас любят говорить. Но если быть честным и откровенным, то многие вспомнят как постили и пересылали друг другу эти видео. Гордились и радовались тому, что есть Ахмат. Наш Ахмат. Овеянный легендами, он наводил ужас не только на укропов, где они появлялись. Его остерегались и местные. Находясь в Северодонецке один из Лэнээровцев, был задержан нами в частном доме. Увидев нас, он бросил оружие и стал кричать не стреляйте я свой. Он залез в разрушенный дом пытаясь найти носки. А мы базировались не подалеку и услышав шум окружили здание. Он был очень удивлен, что мы разговариваем с ним на русском языке и вообще не похожи на кавказцев внешне. Пришлось объяснять, что в Ахмате не только чеченцы. На что он задал вопрос, от которого мы по полу катались. -Правда, что вы всем головы режете? Слава как говорится шла впереди нас. Овеянная сказками и домыслами. После построения дагестанского хлопца увели. По-видимому, менять картриджи в башке. Его все же взяли и военный ил оторвался с батальоном добровольцев от взлетки Грозного. Уже за лентой батальон разделили на два подразделения. И судьба их сложилась по-разному. Мое подразделение прошло практически без потерь. В том другом был мой земляк. Он вернется без ноги. Многие из батальона пошли позже на второй контракт. Из них практически никто не выжил. Молодого дагестанца прикрепили к нашей группе. И он действительно поменялся за то время, которое мы были вместе. И как-то вечером в Лисичанске он разоткровенничался и сказал. Знаешь я ведь был тогда неправ. А я ответил. Проехали, брат. Он протянул недокуренную сигарету. Затянувшись мне подумалось, как мало нужно для счастья. Ахмат сила! Россия мощь.

Тишиной оглушены.

Неумолимый бег минут приближал время его караула. Ахтоба за последние месяцы контракта научился вставать без будильника как Штирлиц. Привычно толкнув спальный мешок, где мирно посапывал Седой, он шепотом чтобы не будить остальных сказал. - Подъём. Время пить Херши! Седой засопел и сквозь сон ответил - От работы кони дохнут. Окна квартиры были завешаны плотно тканью светомаскировки. На полу горели по всему периметру окопные свечи. Броня и АКА аккуратно стояли у изголовья. Быстро одевшись, он зажег газовую горелку и поставил котелок с водой. - Я пошел, подтягивайся. Вода вскипит кофе принеси. Седой пробубнил что-то невнятное похожее на понимание. Вылезая из спальника, начал искать берцы возле лежака. В соседней комнате стоял вселенский храп. Группа Шамана отсыпалась после БЗ. На улице снова пошел дождь, и разбитая от неприятельского огня хрущевка увеличила потки своих слез на подставленные емкости. С водой были проблемы, как всегда. Сочащаяся вода повсюду это минус, но ее наличие становилось плюсом. Как техническая, помыться, постираться самое то. Прихватив портативную колонку, которую откуда-то притащил Шусс, Ахтоба стараясь не шуметь протиснулся между разбитой дверью и проемом в темный подъезд. Хоть глаз выколи, подумал он. Включив фонарик, он уже с третьего этажа услышал обычный диспут заканчивающегося свое дежурства караула. -А современный нацизм? Откуда ему взяться? Почвы нет. Гуманизм человечества пережил этот аппендикс лжи и лицемерия! Донеслись до Ахтобы слова Гурама. Вот недоумки подумалось Ахтобе с усмешкой. - К твоему сведению книга Майн камф, которую кстати можно считать Библией национал-социалистов .... Услышал он с надрывом голос Хасика. - При чем выпущенная полумиллионным тиражом того времени. Четко указывала на захват жизненного пространства за счет наших русских земель. При чем судьба ее жителей! Голос стал повышаться. -Была уже тогда понятна. Они попросту были не нужны. Только часть. Как обслуга. Европейская колония со своими рабами. Украина, Кавказ и даже Туркестан. Об этом прямо указывал в начале тридцатых глава белого движения Антон Иванович Деникин. И открыто писал, что гитлеровцы не признают национальности государства. Только задумайся об этом! Хасик переложил автомат с одной руки в другую и поднял указательный палец вверх. Старое прожжённое кресло предательски заскрипело в том месте, где была когда-то ножка, а теперь лежал грязный кирпич. Гурам внимательно слушавший собеседника полулежал на ящике из-под бэка направив ствол на выход из подъезда. -А только национальные государства, продолжил Хасик. - Причем германизировать только земли, а не их коренных жителей. А ведь Гитлер в 33етьем пришел к власти легитимно. Понимаешь легитимно! Это когда большая часть современного общества на тот момент полностью поддерживало его взгляды и стремления творить зло в масштабах мира. Гурам поднес руку к тускло горящей свече на полу и посмотрел на часы. - Скоро Ахтоба с Седым спустятся. И продолжил. - Я это прекрасно понимаю. Меня удивляет только, от куда сейчас здесь в Украине столько нацистов? Ведь современное общество в априори не должно к этому тянуться. Сколько времени прошло то с развала советского союза, а они вылезли как поганки в таком количестве. Гурам улыбнулся. - Наивный ты человек. Время как раз самая нестабильная шкала для промывки мозга. Рекомендую тебе посмотреть фильм Эксперимент. Там потребовалась всего неделя в обычной школе, чтобы обычные старшеклассники превратились в послушный и управляемый гитлерюгенд. А с развала союза выросло целое поколение этих выродков, сбившихся в стаи типа Азова. Сверху послышались шаги Ахтобы. - Ну что философы! Вы как те две бабы отсидевшие в одной камере 15 лет. А освободившись еще пол дня у ворот простояли, не могли наговорится. Валите отсюда. Пост сдал, пост принял. И Седого там напните, чтоб шевелил булками своими Московскими. Гурам и Хасик расхохотались. — Вот тебе логическое завершение всей нашей дискуссии. Пришел матрос Железняк и разогнал Учредительное собрание! Ахтоба с глубинки астраханской области не любил заумных речей и истинные причины его нахождения были ему понятны с первых же дней СВО. А анализ происходящего был заложен как сейчас стало модно говорить генетическим кодом. Поэтому он просто по-мужицки сказал, как отрезал. - Я вас сейчас обоих обнулю прямо здесь, чтоб вы не мучались и скажу так и было. Гурам и Хасик снова расхохотались. Хасик встал и потянувшись разминая затёкшие суставы произнес - Ахтоба, твой ум одноколейный как говорил великий Герберт Спенсер. Ты из категории людей, которые отвергают все что слышат, уже изначально не пытаясь в этом даже разобраться. Сверху послышались шаги и голос Седого оборвался на полу слове. Посыпалась штукатурка. Оглушительный взрыв утопил его слова. Межэтажные перекрытия стали складываться как карточный домик хороня под собой все то, что могло говорить, думать, чувствовать и любить. Пыль и гарь еще стояли густой занавесью покоившегося здания. Где-то под обломками сквозь толщу исковерканного железа и бетона, перемешенного с человеческим телами, доносился звук динамика аудиоколонки. - Меня ты скоро позабудешь, художник, что рисует дождь....

Герой нашего времени.

Бам в снайперской паре был самое слабое звено. Много понту как говорится да ноль знаний и опыта. Его кукольно-театральный голос раздражал уже на слаживании. Похожий на те, что пародировали русские бабки в Аншлаге. А болтал он без умолку. Рассказывал какие-то небылицы про Чеченскую войну, пересказывая увиденное в ютюбе. Постоянно попадался на заезженных страшилках про войну в которых, он непосредственно принимал участие и был очевидцем. Несмотря на это окружающие относились к нему спокойно. Как к аппендиксу, есть и есть. Пока не беспокоит. Первые выкрутасы начались сразу же за лентой. Сначала ему прилетело в репу от его напарника Бисера. А когда узнали за что, то и от нас. Оказалось гарный хлопец всегда держал патрон в стволе СВД и не ставил на предохранитель. Все время находясь в окружении бойцов, будь то перегруппировка, погрузка разгрузка в уралы, привал, да все что ни было мы рисковали погибнуть из-за его беспечности. Второй раз ему прилетело в Северодонецке, где мы базировались на старых укроповских позициях. В подвале бывшего спортзала, где мы спали естественно не было света. Для освещения использовали обычные свечи, расставленные по всему периметру. Снайперская пара облюбовала себе массажный стол. Бисер спал на самом столе, а Бам расположился в спальнике на полу. Все свое снаряжение он раскидал рядом под этим столом, где спал напарник. Все остальные спали вповалку тут же на полу в одном помещении. Мы с Июлем добыли ортопедический матрас и оборудовали спальное место в другом конце комнаты, когда услышали резко оборавшееся гнусавое гудение Бама а за ним глухой шлепок и трехэтажный мат Бисера. Мимо нас к выходу пролетела тень со скоростью света. -Пристрелю гада! Дал бог напарника долбаеба! Бисер выбежал следом за Бамом держа в руке какую-то палку. Позже, когда он остыл и успокоился рассказал нам о своем замечательном камраде. В выражениях, конечно, не стеснялся. Они уже собирались спать, когда Бисер попросил Бама затушить свечу, которую тот зажигал постоянно под ним. - Ты меня когда-нибудь спалишь пока я сплю. Но напарник отвернулся, накрывшись с головой и прогнусавил - Не парься. Сама потухнет. Бисер тогда нагнулся и заглянул под стол чтобы затушить огонь. А там горка гранат и между ними плавится парафин. Все это время пока мы жили в этом подвале Бам обкладывал свечи гранатами для устойчивости. В этот раз так просто ему с рук это не сошло. Методы воспитания у ахматовцев средневековые, но убедительные. Бама ожидали две долгие мучительные недели в карауле и нарядах. При любой маломальской работе, а уж тем-более тяжелой слышалось такое наш ласкающий слух- Баааам! Труд из обезьяны сделал человека. С Бамом природа опустила руки. Синяки с него сошли, а тупить боец так и не перестал. Винтовку на всякий пожарный, у него пока забрали. Потому что, он как полоумный постоянно ее то собирал, то разбирал и ночами с ней разговаривал как Гобсек над золотом в повести Бальзака. Красной линией его чудачеств стал инцидент, произошедший через месяц в Рубежном. Который так кардинально перевернул его жизнь. Правда говорят, было б счастье да несчастье помогло. В одном из ночных караулов я должен был его менять. Под утро становилось прохладно и мне долго в темноте не удавалось найти свитер, который мы одевали с Июлем во время дежурств под броню. - Свитер ищешь? Я услышал голос Июля входящего в комнату. - Я этого утырка сменил час назад. На колени мне упал оливковый флис Бама. Которым он так дорожил и постоянно хвастался. - Ему он больше не понадобится. Его увезли в госпиталь. Я с недоумением посмотрел на Июля, одетого по полной боевой. - Караульные пары тоже переиграли. Мы с тобой заступаем теперь утром. Достав из ранца колу и сникерс, он отломил половину. -Зондер команда из штаба угостили. Эта группа была сформирована по типу группы быстрого реагирования, которая выезжали на чп в подразделениях. Занимались проверкой караулов, забирали задержанных нами подозрительных лиц и найденные при зачистках боеприпасы и оружие. Все увозилось в штаб. - А чайник ты не ставил? Кола со сникерсом не комильфо. Июль достал марс. - Конечно по ставил. Думал его с чаем и сожрем. Позже мы наслаждались так внезапно выпавшим отдыхом и батончиком Марса. Из повествования моего товарища выяснилось, что Бам умудрился где-то прибухнуть. При чем, где и с кем так и осталось загадкой. Во время проверки караулов зондер командой сначала он пальнул в воздух, а когда его стали усмирять схватился за гранату. Естественно, церемонится с ним никто не стал. После не продолжительной беседы по душам, ему потребовался госпиталь. Все как в песне. Отряд не заметил потери бойца. Следующий раз, я о нем услышал через несколько месяцев в госпитале Ростова, где он оставил след своими гнусавыми сказками о его героической эвакуации. С какой божьей помощью вытащили после прилетов из-под завала, где он чудом остался жить. Вернувшись домой через какое-то время, я был проездом в Волгограде. И конечно не мог не повидаться с Бисером, который там жил. После нашего потока он снова ушел на второй контракт и попал под Белгород. Получив ранение, вернулся домой и пытался влиться в мирную жизнь. Сидели в кафе, вспоминали ребят с батальона и делились кто что знает о их дальнейшей судьбе. Оказалось многие зашли по второму разу, а вернулись единицы. Горько все это было слышать и осознавать утрату тех, кто тебе стал так дорог за такое короткое время. И тогда я услышал снова о Баме. Благополучно вернувшись в родные Пенаты, он получил три миллиона и медаль за отвагу. А спустя какое-то время его вызвали в военкомат и накинули орден мужества. Бисер по этому поводу метал гром и молнии, а потом опираясь на палку и хромая за мной к выходу из кафе вдруг резко остановился и сказал - Знаешь? А я не завидую. И даже уже не осуждаю. Как сказано в Библии. Не суди да не судим будешь. Главное, что мы живы. Не нам его судить, а ему с этим жить. Вспоминая наш разговор, уже в гостинице, почему-то на ум пришли слова Печерина из Героя нашего времени. Радости забываются, а печали никогда. На следующий год мне пришло направление в реабилитационный центр Волгограда. В первый же вечер возле КПП госпиталя меня уже ждали Бисер и Близнец. Бисер уже был без палки, а Близнец пришел в отпуск. Он снова зашел, но уже от Минобороны и до конца войны. Тогда я снова услышал о Баме. Он тоже подписал контракт и сейчас где-то под Курском. Возможно, как Македонский кому-то загораживает солнце....

Апофеоз примирения.

Глядя на обычные многоэтажки, детские площадки с играющими детьми, мамочками, качающими коляски, неспешно пересекающих двор прохожих я невольно могу внезапно представить как это будет выглядеть после прилетов ракет или арты. Поваленные столбы ЛЭП и горящие супермаркеты, воронки в асфальте и пробоины в жилых домах. Выгоревшие подъезды, ощетинившиеся рамы окон с выбитыми стёклами по всему периметру двора. Я могу это представить так ярко и достоверно, что начинает сжиматься каждый мускул моего тела, пульсирующие нервные клетки судорожно начинают искать выход как тогда возле горла. И запахи, я слышу их и помню подкоркой головного мозга. Теперь я знаю как хрупок этот мир и все что нам кажется незыблемым, постоянным может погибнуть в каждую секунду. Апофеоз примирения, как и у Бунина вряд ли произойдёт. Слишком разные стали наши народы и поколения. И не дай бог дойти до красного террора как это было в его произведении Солнечный удар. Всегда найдется своя Розалия Землячка, которая будет топить баржи с тысячами военнопленных. Возможно, решением этому будет смирение. Но я уже ни в чем не уверен. И вспоминая как многие наши бойцы и гражданское население декларируют сейчас. С нами бог.!!! Я невольно вспоминаю, что было написано на бляхах немецких солдат времён второй мировой войны. Где та тонкая грань добра и зла, и как она может стереться в мгновение ведомая ненавистью и мщением за тех, кто был тебе дорог. Пред этим меркнет даже Чеховское человеколюбие. Никогда так не любишь близких, как в то время, когда рискуешь потерять их. Сколько смысла между строк в этих словах отзываются болью и страхом утраты. А когда это уже произошло приходит мучительное осознание ненависти, обволакивающей до гробовой доски. Как было бы просто как в бессмертной повести все взять и поделить.- И они их душили, душили. Душили, душили. А чем все закончилось мы уже проходили. В классической психологии есть такое понятие как не неси работу в дом. Если хочешь, чтобы дома царило спокойствие, уют, оставь все негативное за порогом. Как у Высоцкого. И смою этот день. Так и с войной. Не нужно нести ее в мирную жизнь при возвращении. Нужно четко разграничивать, где обычная мирная гражданская жизнь, а где границы этого мира. Стирая грани этого и того, ты рискуешь не найти себя не в одном из них. Да в начале было тяжело осознавать, что не нужно больше следить за небом. При громких звуках по привычке хочешь прижаться к земле и инстинктивно ищешь глазами куда укрыться. С опаской переходишь тропинки с листвой и травой пристально всматриваясь куда наступаешь. Но организм перестраивается на обычный мирный лад и не нужно давать ему нести, а уж тем-более выплёскивать всю черноту на окружающих. Вот тогда может случится апофеоз примирения. Примирения и принятия прежде всего с самим собой.

Кто такой Джон Голт?

- Я не пойму, Херсон наш или нет? Седой лукаво посмотрел на Татарина и лукаво воскликнул. -А як же! Пока Ваш! Татарин не понял издёвки, а бойцы, слушавшие их диалог надорвали животы от смеха. Татарин был из глубинки, где-то рядом со Златоустом. Естественно, не заканчивал колледжей и Пулитцеровских премий не получал. Недостаток образования компенсировался добродушием и простотой уральской глубинки. А главное огромным опытом житейской стойкости. Он мог как в той сказке сварить кашу из топора или оживить любой Пепелац даже без гравицапы. И все это при помощи лома и какой-то матери. Седой же напротив, интеллектуал, москвич, повидавший все красоты гламурной жизни столицы. Непонятно как эти две биполярности могли сойтись так близко здесь в прифронтовой серой зоне Донбасса. На гражданке, в другом мире. Как в другой вселенной, они вряд ли когда-нибудь обратили на друг друга внимание. А уж тем-более немыслимо зацепится хотя бы одной точкой соприкосновения. Настолько они были разными. Небо и земля, одним словом. Как бы это банально не звучало. Где небу даже беглым взглядом нечем было зацепиться за землю. Не раз я наблюдал за такими преображениями здесь. Чему безусловно был рад. Люди, которые в мирное время, никогда возможно не подали руки друг другу в общем котле СВО превращались непостижимым образом не только в друзей, а становились семьёй. Нет, даже в нечто большее, осмысленное на подсознании генетики и меток (свой-чужой). Ради того, кого вчера еще не знал или презирал за политические взгляды или маргинальность. Или, наоборот, за интеллигентность, в короткое время готов уже отдать последнее, что у тебя есть. А при необходимости и безусловно жизнь. Этот котел переварил вечное противостояние футбольных фанатов. Сотрудников МВД и ФСИН с убеждённым сидельцами. Деревенский менталитет и городской избалованный социум. Уравнялись классы, должности, звания, заслуги и возраст. Таким был доброволец 2022 года. Всех объединило одно, неоспоримо общее. То, что еще мало кто понимал и осознал в нашей стране. А они уже как по команде пропитанные советским прошлым, его наследием, будь готов-всегда готов, без всякой мобилизации добровольно оставляли свои семьи, работу и дома ринулись в самое пекло жерновов истории. Состоявшиеся мужчины мирной жизни, бросили все не раздумывая. Поездом, самолетом, автобусом на попутках за свой счет потекли в Чечню. В Российский Университет Спецназа. Скрывая свои хронические заболевания и убеждая, что возраст не помеха. Таким был Мастер. Чеченец. Знаменитый у себя на родине за достижения по греко-римской борьбе. Ему было под 70 и как его неотфуболивали инструктора со всем уважением к старости, он сумел продавить их и ушел с нами. Он погибнет во время второго контракта. Эта была самая идейная часть мужского населения того времени нашей страны. Последним населенником для Седого и Татарина стала Марьинка. Все знали, что они там двухсотые, но вытащить их было невозможно. Почти пол года длилась их эвакуация. Седого опознали только по обгоревшему военному билету. Остальных по ДНК родственников. Бой местного значения раствориться в памяти миллионов таких же боев специальной военной операции. Память о них будет, к сожалению, достоянием не многих. Новое поколение не помнит и не знает выдающихся людей и полководцев, перевернувших ход истории. Сражений и личного героизма отдельных пассионарных личностей. Генерала Милорадовича или матроса Кошки. Чего уж говорить о таких обычных как Седой и Татарин. Или о Чиже, который единственный выполз из того ада. Больше суток метр за метром, теряющий сознание и истекающий кровью сто кратно прощаясь с этим миром он полз и полз. Грязный, нашпигованный осколками, но несломленный он выбрался к своим. А потом больше года боли в госпиталях и килограммы вырезанных внутренностей и человеческой плоти. Инвалидная будущность и борьба с самим собой за дальнейшее существование. Вот вопрос, на который даже риторически не дать ответ. Потому, что он его не требует. Кто такой Джон Голт!?


Где ж лучше, Чацкий? Где нас нет.

До Попасной оставалось километров 15 разбитой от прилетов дороги. Пыль украинского чернозема уже привычно проникала во все щели нашего транспорта и оседала на наших лицах. На удивление местная жара по сравнению с Гудермесом была приемлемой. И вообще климат мне подходил как говорится по всем фронтам. Толи солнце здесь было не таким беспощадным в отличии от полигона российского университета спецназа в Чечне, толи нас там так нещадно гоняли. Колонна с Ахматовцами добровольцами перебазировалась из Северодонецка в Папасную. Вернее, в то, что от нее осталось. Новое место дислокации было пока неизвестно. И где расположимся тоже было пока непонятно. По предварительным данным либо разбитый гаражный комплекс, либо две сгоревшие хрущёвки не подалеку от него. Там уже обжились музыканты, а значит люксовые места однозначно заняты. Хуже всего обстояли дела с водой. Ее там добыть подсказали невозможно. И этот вопрос нужно будет решать на месте. Грязный от пыли и копоти Урал, две трофейные легковушки с надписями на бортах Ахмат и газель, подаренная лайнерами в Лисичанске. После Северодонецкого спортзала перспектива жить на пепелище угнетала. Выскочив на открытку газель резко повело и выбросило на обочину. Заднее колесо приказало долго жить и ушло на вылет. - Стоп колонна! Принять в право, дистанция 50 метров. Послышалось в радиостанциях. Место непредвиденной остановки не предвещало ничего хорошего. Бойцы высыпались на дорогу вглядываясь и привычно сканируя посадки акации по обе стороны. Голос Морпеха заставил всех напрячься. -Помашите Байрактару! Все уставились в небо взяв оружие на изготовку. - Да шучу я! Рассмеялся Морпех. - Растормаживаемая мужчины и в темпе вальса перекидываем бэка в Урал из газели. Абу, Пятый -небо. Искандер, Июль -посадки. Дважды повторять не нужно. Все прекрасно понимали друг друга с полуслова и какая мы сейчас лакомая мишень для противника. Где-то на удалении работали грады звуком Керхер а на автомойке. Морпех стал командиром подразделения сравнительно не давно вместо комиссованного Ингуша, который поехал кукухой. Да, такое бывает, когда по тебе работает танк прямой наводкой. От двухэтажного здания, где они закрепились остались одни руины. Этот укроповский танк кошмарил тогда наши позиции почти две недели. И не только наши. Об этом нам рассказывал сам Ингуш. Начало лета 22го еще не изобиловало дронами заполонившими небо в последующие годы специальной военной операции. Тогда FPV и только начали просачивается в зону боевых действий и то не далеко в тыл неся в основном больше разведывательную функцию. Хотя некоторые сбросами, больше кустарного производства уже обладали. По типу эпопеи боев за донецкий аэропорт. Дрон, кружка, граната. В связи с этим пресловутый танк достаточно вольно чувствовал себя на просторах передовых позиций. Нужно отдать должное экипажу противника. Он всегда появлялся как киношный белый тигр в самых неожиданных местах. Отрабатывал точно боекомплект и растворялся как будто его и не было. Сначала он терроризировал Лайнеров (бойцы луганской народной республики), стоявших от нас по левую руку. Позже проявился у Вагнеров, и они открыли на него охоту. Но злыдень переключился на Ахмат. На него делали засады, оставляли секреты и минировали дороги. Танк каким-то чудом систематически все это обходил и продолжал мифическим образом наращивать жир сказаний о его бессмертности. Группа Ингуша закрепившееся на окраине небольшого населенника была абсолютно уверена, что на открытке по всему периметру к ним не подобраться. Их заблуждение было развеяно танковым выстрелом на рассвете. Неспешно как из преисподни туманной лесопилки выкатилась многотонная махина стала методично выстрел за выстрелом разбирать двухэтажку с Ахматовцами. Пока личный состав, а вернее то, что от него осталось пытался выбраться из-под завалов начался штурм. Киборги зашли двумя группами, облепив как саранча здание. Полетели гранаты. Контуженые, полуслепые от пыли Ахматовцы начали занимать секторы обороны. Первый этаж было не удержать. С улицы уже матом на родном, чисто русском языке кричали сдаться. Подорвав лестничную клетку, бойцы рассредоточились на втором этаже. Их стали забрасывать какими-то болванками с газом. Задыхаясь от гари и едкого вещества, они огрызались всем что у них осталось. Все понимали плен хуже смерти. Укропам не удалось захватить опорник, и они отошли, побросав своих двухсотых. А к вечеру снова появился танк и закончил начатое утром. Только в руинах уже никого не было. За несколько минут до его выступления отработала группа эвакуации. Мотолыга увозила грязных, измученных и израненных бойцов, а до слуха все еще доносились прилеты в их опорник, ставшим для многих братской могилой. В Ахмате алкоголь под большим запретом. Табу. Провинившийся легко с переломанными ребрами мог переместиться на холодное. Подвал, погреб или яма. И это было справедливой мерой наказания. Потому что, от состояния каждого бойца зависит жизнь всего подразделения. А в пьяном угаре легко обнулить товарища. Уснуть в карауле или наоборот выдать присутствие группы. В случае с группой Ингуша впервые это табу было легитимно нарушено. Войдя в подвал, где пили, чай смыв с себя следы прошедшего боя трое добровольцев, командир поставил перед ними две бутылки водки. - Всем пить. Оружие и бэка сдать часовому. До завтрашнего утра из подвала не выходить. Поздно ночью мы слышали из глубины недр крики и проклятия как из преисподни. Звон разбитого стекла и отзвуки песен. Иногда, казалось, кто-то нечеловечески выл. Спускаться к ним было запрещено. Под утро все стихло. В Лисичанске с Ингушом стало происходить непонятное и настораживающие окружающих. То он подвисал на полуслове. И не мог вспомнить, что хотел сказать. То разговаривал с кем-то, напротив, а там никого не было. По ночам вскакивал хватался за автомат и досылал патрон в патронник. Его отправляли в госпиталь, но он категорически отказывался и говорил, что все пройдёт. В одну из таких ночей Ингуш с бешеными глазами подорвался с нар из-под ящиков. Круша все на своём пути устремился к окну. - Тревога! Тревога! Танк! Хрипел в припадке и судорожно передергивал затвор автомата. Услышав, его бойцы начали занимать заранее отработанные боевые позиции для обороны. Ночную тишину оборвала очередь из автомата. Потом еще и еще. Радиостанции взорвались эфиром вопросов. - Кто стрелял? Скорректируйте фронт. Затушить огни! Занять сектора! Через какое-то время часовые доложили стрельба ведется из окна Ингуша. Да так бывает. Нервы человеческого организма тоже имеют предел. Его предел был исчерпан. Утром за ним пришла машина из госпиталя. А на его место был назначен Морпех. Ящики с боекомплектом перегрузили достаточно быстро. Газель зацепили на жёсткую сцепку к Уралу. Шиномонтажом в таких условиях заниматься самоубийство. --Колонна начать движение. Искандер на замыкании. Донеслось из радиостанции. -Принял Искандер, колонна 111. Ответил я. Абу, сидевший за рулем легковушки выключил свою радиостанцию чтобы не фанила связь. Заговорщицки подмигнув, он произнес - Смотри что нарыл. Открой бардак. Дернув рычажок бардачка, державшегося на честном слове, я увидел кассету Шуфутинского. Колонна въезжала в Папасную. —О! О! Дай мне! Гурам чуть не полностью протиснулся, между нами, с Абу и выхватил у меня кассету. -Да куда ты ломишься суетолог! И ствол свой убери машешь как клюшкой Взорвался Абу. Гурам не унимался. — Вот эту поставь. Искандер вот эту третью. Тыкая пальцем в названия песен на подкасетнике. Колонна нырнула под какой-то разбитый мост объезжая огромные ямы. Я нажал клавишу радиостанции. - Морпех Искандеру. Мост прошли по колонне 111. - Принял Морпех. Донеслось в ответ. Гурам снова протиснулся между нами вставляя кассету в магнитолу с опаской поглядывая на Абу. - Да дай я сам, суешь везде свои ручонки шаловливые. И стал щёлкать клавишей до третьей песни. Из динамиков полилось -Ты на теле не скрывая носишь красоту это называешь кажется тату! — Вот псих бурятский засмеялся Абу. Но через минуту мы все трое орали. -Прошлась по коже иголка, иголочка! Как по душе потопталась душа! С тех пор осталась наколка наколочка! Появились первые улицы и сгоревшие дома. Я выключил музыку и дальше ехали в полнейшей тишине. Перед нами открывались такие картины, которым мог позавидовать любой кинорежиссёр. Увиденное часто позже всплывало в моей памяти и преследовало ночами в снах. Видеть все, не с экрана выдуманного фильма. Это не построенная бутафория. А ты на данный момент не бессмертный, главный герой. Ты часть этого ужаса войны. Живой свидетель бесчеловечности. И это все было очередным подтверждением правильности моего решения. Мы знали зачем мы здесь. И за что гибнут наши товарищи. Не знают этого только падонки и трусы, живущие в другом параллельном мире. И мы готовы были сражаться в этом, чем жить в том лживом и гнилом. Вечером поступила команда, подразделение разделилась на две группы. Наша группа должна была найти временное место дислокации и обустроиться. Другая выдвинулась на позиции. Блуждая по разбитым гаражам в поисках чего-то полезного в одной из заваленных коробок, я, к удивлению, обнаружил две бутылки. В одной был настоящий французский коньяк Наполеон в матовой бутылке советских времён. А другая с водкой столичная. С той самой жестяной крышечкой из которых взрослые в моем детстве делали лебедя. Водку я отнес медикам в эвакуацию и уходя еще долго слышал возгласы -Е мое! Е мое! С коньяком решил разыграть друзей. Пока их не было, достал фляжки Июля и Шусса наполнив их коньяком. Запах стоял благородный и давно забытый. Затолкав их обратно к ним в ранцы, я наполнил свою, а пустую бутылку положил в спальник Близнеца. Во дворе нарастал какой-то усиливающийся гул. Сунув механически свою фляжку в разгрузку и схватив автомат, я выбежал на улицу. Часовые залетели в укрытия и направили оружие в сторону соседнего дома. Оттуда на всех порах вылетела мотолыга и сделав полицейский поворот, если это можно было этим назвать  вырывая метры грунта рванула в нашу сторону. Облако гари вырвалось наружу, обдавая все вокруг солярий. На броне я узнал Абу. Тягач остановился возле нас. - Бэка! И воду! Абу тяжело спрыгнул с брони и сел на скамью. Вид был измождённый. - Кипишь похоже намечается. Морпех прислал. Туда и обратно молнией. Из подвала бойцы выносили цинки и ящики с гранатами. - Морковки, морковки тоже нужны и Воги. Устало крикнул он. Потом повернулся ко мне обнял и произнёс -Ну что брат, еще немного и Босфор! Несколько дней назад мы проболтали с ним пол ночи. Абу был дагестанец. Жил в Смоленске. Имел несколько точек с фруктами и ларёк с шаурмой. Дома осталась молодая жена. Он был достаточно религиозен и когда речь заходила о женщинах и приватных историях всегда старался выйти, чтобы этого не слышать. Некогда не матерился безуспешно старался отучить нас. И несмотря на свой молодой возраст порой напоминал нам благопочтивого аксакала со своими нравоучениями. Когда он начинал доставать своими правильными постулатами всегда находился кто то, кто говорил -А теперь матерный анекдот про проститутку.... Абу как ошпаренный выбегал под смех из подразделения. После контракта он хотел уехать на постоянное место жительства в Турцию, где жила вся его родня. - Искандер. Обещай мне, когда все закончится ты приедешь ко мне. Бери жену и прилетай. Для тебя брат, все включено. Слово даю. Ты видел Босфор? Там чайки с теленка. А бублики! Симит называются. Я обязательно открою там пекарню. Горячие, душистые! Я могу зараз штук пять сточить. Будем сидеть на набережной Босфора, кормить чаек и есть бублики. Я вытащил фляжку и пока дежурная смена таскала Бэка и воду вкратце рассказал о ее содержимом и как оно мне досталось. Абу открыл и понюхал. -Пахнет чем-то благородным улыбнулся он. Тем временем Ахматовцы закидывали последние Воги. - Вы нас завтра приедете менять. Воды возьмите побольше, с ней напряг. Мы встали, и он протянул руку. Мы обнялись. Абу взобрался на транспортер. -Шеф до набережной Босфора! Крикнул он водиле. Мотолыга дернулась и выпустила облако женой соляры. Сквозь шум удаляющейся машины я услышал крик Абу - Ты обещал! Босфор, кормим чаек и пьем Наполеон с бубликами! Он высоко поднял фляжку с коньяком. Это был последний раз, когда я видел его живым. Не вернулся и Морпех, и вся его группа. Через полгода моего возвращения домой, я долго не мог привыкнуть жить как раньше. Дни тянулись как какое-то длинное и нудное кино без конца и края. Все, что когда-то казалось таким важным и нужным в одночасье стало неважным и не нужным. А главное пропал какой-то смысл этой жизни, цель к чему-то стремиться. Все это стало таким мелким, ничтожным и бессмысленным. Хорошо там, где нас нет. А я знаю точно, что где нас нет может быть еще хуже. Несоизмеримо хуже. И в друг пришло осознание чего я действительно хочу. Хочу так, что сводит судорогой нервы. Набережная Босфора! И чайки! Наполеон я уже купил...