ДекамеронЪ. День первый. Вступление

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

(Продолжение)

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
 
Размыслив глубоко, любезнейшие дамы,
Я думаю всерьёз и убеждаюсь в том,
Насколько всё же вы и чутки, и гуманны,
Что вам моё письмо покажется ярмом.
А речь пойдёт о драме, разыгранной природой,
О нынешней беде, пришедшей к нам извне,
Чуме бубонной той, угробившей народы,
Гиеной кровожадной, шагавшей по земле.

Но я бы не хотел отнять у вас охоту
Пройтись по скорбным вехам тернистого пути.
В конце его вас ждут – кто вынесет дорогу –
Немало удовольствий, утехи и пиры!
О, если бы я мог, провёл бы вас покорно
Пологими стезями, проторенным путём.
Но не узнали б вы причину, по которой
Мы чинно за вступлением к событиям пройдём.

ВСТУПЛЕНИЕ

С годины Рождества уж минуло не мало,
Жестоких тысяча триста и сорок восемь лет.
Флоренция досель такой беды не знала –
Заморская чума затмила белый свет.
За наши ли грехи, иль шалости какие
Нам кару Бог послал, удары ли судьбы?
Мы знали – у Него намерения благие –
Возмездие за зло, растущее внутри.

Учила церковь нас, что это наказание
Проклятым городам и царствам на земле –
Пускай пройдут они чрез это испытание,
Чрез адовы круги очистятся вполне.
Смерть чёрную наслал за все грехи земные:
За чёрствость человечью, безбожие и блуд. 
Чумой сгорали все: греховные, святые...
Чистилище прошёл душою всякий люд.

Косила всех подряд – от мала до велика,
Несла опустошения в заразных областях.
В Европе ли она иль в Азии – безлика,
Вселяла в души их смятение и страх.
Дошла плачевно та до сердца итальянцев,
Флоренцию накрыв и часть ее земли.
Молился её люд, забыв о праздных танцах,
Чтоб Бог сменил свой гнев на милость в эти дни.

Моления все их и поздние раскаяния
Просвета не зажгли в конце того пути.
Они измождены - то лица не скрывали,
Просили об одном – скорее бы уйти.
В нарывах их тела – то явные симптомы,
В подмышках есть они, на шее и в паху.
Бубоны те росли, и то не папилломы,
Торчали на виду, подобные яйцу.

Шли страшные часы, и лопались нарывы,
Вскрывались жутко язвы, выплёскивая гной.
Реакцией цепной те кожные порывы
Устлали их тела, пугая чернотой.
В отчаянии лежат, не в силах звать на помощь,
Спасти их не могли ни случай, и ни Бог.
Одни, в своих домах, похожие на овощ,
Страдали за грехи, изведуя урок.
 
Как ветреный огонь охватывает ветки,
Сжигая беспощадно деревья на пути,
Так жадная чума разит чужие клетки,
Вокруг всему живому, кто вздумал подойти.
Она через контакт больного со здоровым
Хватает мёртвой хваткой того за воротник
И душит. В тот же день становится он хворым,
Страдает лихорадкой, и весь уже горит.

Достаточно лишь взять одежду или вещи,
К которым прикасался, иль пользовал больной,
Как чёрная змея заключит тебя в клещи,
И ты уж никогда не станешь сам собой.
Я видел наяву, и Бог тому свидетель,
Как парочка свиней изрезали, резвясь,
Лохмотья бедняка, кого уж нет на свете
(Он умер от чумы, пред тем разоблачась).
 
Как водится у них, терзали тряпки рылом,
Потом зубами рвали, мотая головой.
Внезапно у свиней покрылась кожа "мылом":
Те закружились разом и рухнули горой.
С животным так бывает, когда, поев отравы,
Он начинает вдруг кружить вокруг себя.
Но здесь беда другая, и были люди правы –
Скончались от заразы те, одежду теребя.

Такие номера рождали в людях страхи,
Старались избегать заразные места.
Чурались и больных, как грешников у плахи,
Бросая умирать, спасая лишь себя.
Сидели ли в домах, где не было заразы,
Иль пили напролёт, таверны обходя,
Бежали от себя, как барышни от сглаза,
Надеясь уцелеть на линии огня.

Иные от чумы спасались глупым бегством,
Упрятавши себя в поместные места,
Пытаясь избежать на виллах Божией мести,
Надеясь, что неймёт глас Господа туда.
Наивно полагать, что гнев их не достанет,
Обыйдет стороной неправедных детей.
Но взыщет их Творец за то, что оставляют
Без помощи людей, задетых хворью сей.

Не чтили и родных: сестёр бросали братья,
Отцы и матеря – любимых сыновей.
Невесток и зятьёв не навещала сватья,
Оставлено одно – лишь ждать руки друзей.
Черствели тех сердца, кто гнёздышко покинул
Родную ветвь отсёк и предал тем свой род.
Считай, тот гражданин, для Господа уж сгинул,
И гнева не минует, от кары не уйдёт.

Разрушена мораль, и нравственность упала,
И дамы не стеснялись услугами мужчин.
Коль та заражена – умрёт заранее, знала,
Приличья соблюдать ей не было причин.
Каков бы ни был тот – младой он или старый,
Блудница без стыда встаёт пред ним нагой.
Совсем обнажена до самой части малой,
И хочет, чтобы он делился ложей с той.

Безнравственность несла болезни продвижение,
И множила число зачумленных мужчин.
Избранницам же их давало утешение:
«Пусть заразятся те – не всё же им одним!»
Кончались день и ночь, и трупов прибавлялось,
Умерших всех несли на паперти церквей.
Рядами клали их, конца им нет, казалось,
И клирики старались отпеть их поскорей.

Покойников не счесть, могил им не хватало,
Для каждого копать – и то большая честь.
Выкапывали ров, бросали всех навалом,
Ровняли до краёв и сыпали как есть.
Пшеница на полях оставлена без жатвы,
Не убраны кусты, не собраны плоды.
Крестьянам в деревнях самим бы выжить как бы,
Не то, чтобы пасти стада и табуны.

Сколь жилистых мужей, красивых, стройных женщин,
Которых Гиппократ, Гален и Эскулап
Признали бы вполне, без слабостей малейших,
Здоровыми людьми, как воды в водопад.
Представим, что они обедали с друзьями
Не далее, как утром, обычно, веселясь,
А ужинали уж с умершими дедами,
На свете неживом, в объятиях сойдясь.

Мне тошно самому и тягостно об этом
Так долго говорить, о зле повествовать.
Детали опустив, скажу, что горе это
Подвинуло иных друг друга повидать.
Так в храм Санта-Мария, пустынным, поздним утром, –
Божественную службу собравшись отстоять, –
Зашли семь дам приличных, державшихся понуро,
Одетых по-простому, что сразу не узнать.

Молитву прочитав, сомкнулись дамы вместе
(Сословие одно – оно же ремесло),
И часть из них жила друг с другом по соседству,
И связывала их и дружба, и родство,
По возрасту они довольно молодые:
Никто не перешёл и двадцати восьми,
А младшей из тех дам исполнилось уж ныне
Все восемнадцать лет, и ей ещё цвести.

Охотно бы назвал своими именами
Благоразумных дам за их короткий нрав,
Но уберёг от тех, кто грязными руками
Способен замарать, достоинство украв.
И в будущем никто из них не устыдится
За повести, что те успеют рассказать.
Я не дал никому в их чести усомниться,
И добродетель их хоть как-то умалять.

Намерен их назвать другими именами,
Какие отвечают их личностным чертам.
Так Помпинея – суть, цветущая годами,
Из всех девиц она всех старше по летам.
Фьямметта – огонёк, играет на виоле,
Богат и многолик её душевный строй.
Вот Филомена, та – поющая на воле,
Поёт как славка в май, довольная собой.

Эмилия нежна и источает ласки.
Милашка Неифила – искусница в любви.
А Лауретта столь увенчанная лавром,
Что без оглядки той уж мимо не пройти.
Элиза молода, но ей уж восемнадцать,
По-детски весела, свободна и легка,
Могла и упрекнуть, и едко надсмеяться
Без злобы и ехидств – для красного словца.

Лобзанья улеглись, вступила Помпинея:
 — Почтеннейшие дамы, милейшие мои!
Вы, вероятно, все, по зову сердца, рдея,
На службу в этот храм намеренно пришли.
Мы веруем в Христа, и это наше право,
Как в праве мы на то, чтоб защищать себя.
А если это так, то, очевидно, мало
Рассчитывать на культ, любовь к Творцу, храня.

А также, правда, то, что в трудную годину
Тут каждая из нас боится за себя.
Проносят мертвяков и падшую скотину,
Таскают мимо нас с рассвета до темна.
И мы случайно здесь, как жалкие статисты,
Живём лишь для того, чтоб мёртвых посчитать.
Покуда живы мы и лица наши чисты,
Не лучше б было нам отсюда убежать?

Как прихожу домой, смотрю за все уступы
(Одна служанка там осталась у меня),
И всюду по углам мерещатся мне трупы,
Мне дурно от того, и задыхаюсь я.
Мы, кажется, одни достойные остались,
Вкруг нас всё – ходоки, лгуны и упыри,
И даже пастухи растлению поддались,
Нарушивши обет, срамят монастыри.

А если это так (что стало очевидным),
Не следует ли нам избегнуть тех смертей?
Воспользоваться сим предлогом благовидным,
Отправиться в поход, покинув город сей?
Туда, где небеса открыты для веселья,
Где запах свежих роз и слышно пенье птиц,
Колышутся поля, качаются деревья,
Где ждут утехи нас и много небылиц.

К тому же, никого мы здесь не покидаем,
Скорей, наоборот – оставили те нас,
Кто умерли от ран, гиеной той снедаем,
Иль избежали тех, покинув город враз.
Нас бросили одних, как будто мы чужие,
Доверили судьбе, пуская морем вброд.
Хотя огорчены, но мы на них не злые,
Спасёмся же и мы, отправившись вперёд.

И никакого в том не будет нам упрёка,
Коли служанок мы возьмём своих с собой.
Нам упакуют те провизию для проку
И вещи, что нужны для вылазки такой.
Те, выслушав её, не только похвалили,
А приняли всерьёз благой её совет.
И дамы тут же все ту тему подхватили,
Как будто выходить им надо уж чуть свет.

— Не следует спешить! – вмешалась Филомена. —
Я вижу, дамы, вы, как будто на ходу.
Мы женщины, а знать, не каждая сумеет
Без мужеской руки идти дорогу ту.
Мужчина нужен нам, как мостику опора,
Как древу корешок, иль ручка для кнута.
Страшливы и слабы, мы выдохнемся скоро,
Без руководства их, не след нам никуда.

Элиза говорит: — И это справедливо,
Мужчина – наш оплот, и женщине – глава.
Но где же их найти? Сегодня они – диво,
Покинули наш дом, исчезнув без следа.
Пока общались те, заходят в церковь трое:
Красивых, молодых, улыбчивых друзей.
И не было у них на лицах следа горя
От бедствий и утрат им родственных людей.

Ни страх за свою жизнь, ни горечь потрясений
Не потушили в них любовного огня.
Но в общей смуте те искали утешений
И забрели в тот храм, случайно, среди дня.
Панфило – весь любовь, он по уши влюблённый,
И Филострато ждёт чарующий глоток.
А Дионео – тот, Венерой окрылённый,
Всецело предан ей, как дереву листок.

Завидев молодых, девицы оживились.
Сказала Пампинея с улыбкой на лице:
— Судьба благоволит – нам юноши явились!
Они и будут нам опорой в ремесле.
Открытое лицо прелестной Неифилы
Зарделось от стыда и сделалось темней,
Ведь средним из парней она была любима
И оттого сейчас неловко стало ей.

Немного отойдя, она подруг спросила:
— О, Боже мой, друзья! О чём мы говорим?
Неужто у мужчин важнее нет посыла,
Чем связывать себя пустячным делом сим?
К тому же, часть из них имеют увлеченье,
Они в нас влюблены, и то известно нам,
Не устыдимся ль мы за наше поведенье
Отсутствием мужчин у некоторых дам?!

И отвечает тут ей твёрдо Филомена:
— Всё это ничего не значит для меня.
Коль честно жить – не надо и измены,
И угрызений нет, и совесть та чиста.
Пусть говорят хоть что, Создатель сверху видит,
Он правду различит и защитит меня.
И ни одну из нас те парни не обидят,
И то, что здесь они – ни это ли судьба?

Услышав речи те, другие поддержали,
И согласились все позвать к себе троих,
Просить мужчин о том, чтоб те сопровождали
На всём пути большом, подтягивая их.
И, не теряя слов, идёт к ним Помпинея
И просит за всех дам сопутствовать им в том.
Из благородства те отказывать не смели,
И с радостью большой ответили кивком.

Решили разойтись, о деле сговорившись,
Детали уточнив, наметив маршрут,
Послали наперёд гонцов, им поручивши
Оповестить туда, куда они пойдут.
И на рассвете уж отправились в дорогу,
Семь девушек с прислугой и трое молодцов,
У каждого слуга хозяину в угоду,
И кое-кто ещё из группы беглецов.

И не прошли трёх миль, как прибыли на место,
В котором решено стоять на первый раз.
Оно на бугорке, зажато лесом тесно,
Лужайками в цветах, приятными для глаз.
Палаццо наверху с обширными дворами,
Богатой галереей с обилием картин,
Покоями внутри, прелестными садами,
Колодцами с водой, подвалом, полным вин.

К приходу беглецов всё убрано примерно,
Застелены постели, полы подметены.
Разложены цветы палитрой очень верной,
Подобранной легко и собранной в венки.
Прилично подустав, все путники присели,
Изящный Дионео роняет дамам речь:
— Находчивым умом вы, дамы, преуспели,
Который всех нас смог от бедствий уберечь.

Намерены ли вы, оставить ваши мысли,
Как я свои прогнал, чуть выехав из ворот?
И станете теперь на воле веселиться,
И хохотать, и петь часами напролёт?
Иль пустите меня вернуться к моим мыслям
В постигнутый бедой унылый городок?
А ежели не так, позвольте мне умыться,
Поднять бокал вина и отхлебнуть глоток!
 
— Как точно ты сказал, – взбодрилась Помпинея. –
Уж коли мы пришли, то знали ведь зачем.
Сбежавший от петли – на волю не пеняет,
А веселится он и радуется всем!
Однако, нам, друзья, понадобится главный,
Который ежедневно всем будет управлять,
Заботиться о нас и баловать, подавно,
Командовать отбой и утром поднимать.

Чтоб зависти не знать, по очереди каждый
И бремя то, и честь примерит на себя.
И всякий день король над нами будет разный,
И, если рады вы, то будет так всегда.
На первый день вождя мы выберем все вместе,
А на другой уже он будет назначать.
И самолично тот укажет стана место,
Где дальше предстоит нам зарево встречать.

Понравились друзьям прямые её речи
И Пампинею ту избрали на сей день.
И все заботы их свалились ей на плечи,
А им остались лишь апатия и лень.
Но было не унять в порыве Филомену.
Сорвав немного веток лаврового листа,
Сплела из них венок, венчала королеву.
Предмет красивый тот стал знаком старшинства.

Став королевой та, велела всем умолкнуть,
Дала распоряжение позвать к себе всех слуг.
Собравшись вкруг неё, стояли все, те, молча
И слушали наказ, как быт сложится тут.
Назначила из них ответственных за кухню,
Расходчика белья и прочего добра,
И горничных палат, отслеживавших утром,
Чтоб всюду в номерах сияла чистота.

Отдав тем свой приказ, та обратилась к дамам:
— Милейшие мои, здесь много есть всего:
Цветущие сады, зелёные поляны,
Гуляйте себе всласть, не бойтесь ничего.
Когда же будет три, вас позовут к обеду
И угостят простой, изысканной едой.
Потом мы отдохнём, и кончим эту среду
Новеллой небольшой – пройдётся каждый той.

Послушав краткий план, направились по саду,
Общались меж собой и делали венки.
Шагая на обед, минули анфиладу,
Вошли в просторный зал и сели за столы.
На каждом из столов лежала бела скатерть,
Стояли чары вряд из чистого сребра.
На блюдах млела дичь и жареные скаты,
И Кьянти до краёв отборного вина.

Воды подали жбан, и те омыли руки,
И трапезу начав, шутили, веселясь.
Окончив знатный пир, плясали против скуки
И пели в унисон, игрою насладясь.
На лютне – Дионео, Фьямметта на виоле
Наигрывали танец, прелестный, для души,
Примкнула королева, запела песню в хоре,
Сомкнули дамы руки – на юношей пошли.

Натанцевавшись всласть, ушли в свои покои,
Раскинули постели, разделись отдохнуть.
Пробил девятый час, и королева вскоре,
Поднявшись раньше всех, решила тех толкнуть.
Подались на лужок, схороненный от солнца,
Расселись все кружком на сочную траву,
И королева, сев, на кочку в виде тронца,
Озвучила намёк, давая мысль свою:

— Вот солнце высоко и жар довольно сильный,
Цикады трут брюшко и песенки поют.
Идти гулять сейчас – сожженью равносильно,
Останемся же тут, не руша свой уют.
До ночи далеко, а слово наше близко,
Послушаем, друзья, мы каждого из нас.
Успеет лишь один, и то, довольно быстро
Былину рассказать, свободно, без прикрас.

А после, до утра, вы будете свободны,
Вы вправе отдыхать, иль спугивать зверей,
И, если, господам, то мнение удобно,
То можем приступить к рассказам поскорей.
И в этот первый день начнёт пускай Панфило.
Он справа от меня, ему и начинать!
И юноша, поняв, что время наступило,
Под комплименты всех, осмелился сказать...

(Продолжение следует)