Божественная комедия Чистилище Данте Песнь 18

Своей беседой мудрый вождь прервал
Поток речей, в лицо моё взирая,
Чтоб я слова его в себя впитал,
Сомнений тень из сердца выгоняя.
А я, томимый жаждою иной,
Молчал, боясь, что старца утомляю,
Что он устал от речи столь большой,
И я его вопросом отвлекаю.
Но он, узрев, что робость давит грудь,
Как истинный отец, заговорил со мною,
Чтоб смелость в дух мой трепетный вдохнуть
И провести невидимой тропою.
И начал я: «Твой свет, о мудрый муж,
Живит мой ум, и тайный смысл глубокий
Мне ясен стал средь этих тёмных луж,
Где я бродил, слепой и одинокий.
Но объясни: где той любви исток,
К которой сводишь, добрый мой учитель,
И добродетель, и любой порок,
Что наполняют эту вот обитель?»
«Направь ко мне все мысли и мечты, —
Ответил он, — чтоб стало всё понятным,
Чтоб избежал ты страшной слепоты
И не пошёл путём вождей превратным.
Дух, созданный для искренней любви,
Подвижен всем, что радость обещает,
Когда порыв рождается в крови,
И нечто взор приятно обольщает.
Всё сущее является уму
Лишь в образах, что духу он являет,
И дух невольно тянется к нему,
И образ тот его к себе склоняет.
Когда же в духе образ тот живёт,
То склонность эта и зовётся чувством,
Она природу за собой ведёт,
Связуя всё божественным искусством.
И как огонь, по сущности своей,
Стремится ввысь, чтоб с пламенем сливаться,
Где будет жить он множество ночей,
И в искрах ярких вечно оставаться, —
Так пленный дух желанием горит,
Духовным актом, что не знает тленья,
И не уснёт, покуда не свершит
Своё стремленье  и предназначенье».
Пойми теперь, как истина темна,
Для тех, чей разум ищет оправданья.
Любовь сама по сути не грешна,
Она — исток великого созданья.
Пусть чист и светел этот первый свет,
Но воск хорош, а форма может смяться.
И я сказал: «Ты дал мне свой ответ,
Но как в сомненьях новых разобраться?»
Коль чувство в нас заходит, словно царь,
И мы идём покорно за судьбою,
То где же воля, что сияла встарь?
И как душе владеть самой собою?
Мудрец ответил: «Разум видит часть,
А остальное — это дело веры.
Над нами есть неведомая власть,
Что раздаёт невидимые меры.
Как зелень листьев выдаёт весну,
Так скрытый дар рождает в нас стремленье.
Мы выбираем свет или вину,
И в этом суть земного искупленья.
Внутри кипит неистовая страсть,
Но разум не даёт во тьму упасть.
Свобода воли — это мощный щит,
Он от любых соблазнов защитит.
Луна взошла из тёмных, бурных вод,
Она затмила звёздный хоровод.
Как медный таз, пылала в вышине,
Купаясь в полуночной тишине.
Учитель мудрый снял с души печаль,
И я смотрел в неведомую даль.
Меня клонило в сладкий, тихий сон,
Но вдруг раздался громкий, странный стон.
Толпа теней неслась, как бурный вал,
И каждый в спешке что-то там кричал.
Они бежали, слёзы не тая,
Как будто их гнала судьба своя.
Кричали: «Цезарь мчался на врага!»
И топот сотрясал кругом луга.
«Вперёд, вперёд! — вопил бегущий строй, —
Усердье к благу любит Бог благой!»
О вы, в ком пламя страсти и любви
Сжигает лень, что пряталась в крови!
Мой спутник жив, он ищет путь наверх,
Где в скалах щель, чтоб он не знал помех?
И дух в ответ: «Ступай за нами вслед,
Чтоб в тесной щели увидать рассвет!
Нам воля не дает прервать порыв,
Прости, коль мчимся, вежливость забыв.
Я был аббатом в городе одном,
При Барбароссе, в веке очень злом.
Там старец скоро вспомнит свой приют,
И слёзы горя по щекам стекут.
Он сына посадил на этот трон,
Поправ ногами праведный закон».
Умчался дух, как ветер в темноте,
Оставив нас в звенящей пустоте.
Мой мудрый вождь сказал: «Смотри назад,
Там двое гонят прочь унынья яд.
Они кричат о тех, кто пал на дно,
Кому дойти до цели не дано».
Когда толпа исчезла вдалеке,
Я словно плыл по призрачной реке.
Мой разум скрыла дума, словно тень,
И в сладком сне угас тяжёлый день.