Индия. Змеиная строфа. Кундалия

.




ЗМЕИНАЯ СТРОФА (zsi) – это архитектоническая форма организации стихотворного текста, построенная по принципу трёхчастного диптиха (6 + 6 + 2), где первые два шестистишия функционируют как трансформирующиеся кундалии с вариативным рефреном, а заключительное двустишие доха выполняет функцию катартического разрешения накопленного в предшествующих частях напряжения.
ЗМЕИНАЯ СТРОФА – это структурный инвариант индийской поэтики, сохраняющий сакральное число шесть и принцип циклического возврата, характерные для классической кундалии, но удваивающий форму и вводящий в неё герменевтическое напряжение между двумя циклами, разрешаемое в финальном афоризме.




ЗМЕИНАЯ СТРОФА:
легенда, канон и ересь в индийской поэзии


Поэтическая традиция в любой культуре и в любой эпохе, достигнув зрелости, неизбежно порождает свой канон – свод правил, предписаний и запретов, которые отделяют высокое искусство от дилетантства, подлинное мастерство от эпигонства, вдохновение, облеченное в форму, от бесформенного излияния чувств. Но столь же неизбежно, как канон порождает ортодоксию, ортодоксия порождает ересь – тех, кто, зная правила, дерзает их нарушать, кто, владея формой в совершенстве, решается её преображать, кто, будучи посвященным в таинства традиции, дерзает говорить новым языком. И здесь, как в теологии, ересь может быть либо признаком духовной гордыни и творческого бессилия, либо –  знаком истинного призвания, пророческого дара, той самой божественной одержимости, которая заставляет поэта ломать старые мехи, ибо новое вино бродит и рвёт их изнутри.

В индийской поэтической традиции, насчитывающей три тысячелетия непрерывного развития, едва ли найдется форма, столь же формально изощрённая и столь же сакрально нагруженная, как Кундалия –  «змеиная строфа». И едва ли найдётся пример более поучительный для понимания диалектики канона и ереси, чем история этой формы и судьба тех, кто дерзнул от нее отступить, создав на её основе нечто новое, небывалое, стоящее на грани дозволенного и потому – вечно пребывающее в тени великой традиции.
 
В начале был Хаос, и Хаос был змееобразен. Так гласит древняя легенда, которую до сих пор передают друг другу вайшнавские подвижники во вриндаванских храмах, сидя у костра в холодные зимние ночи. Легенда эта не записана ни в одной пуране, ни в одном шастрическом трактате, однако она живёт в устной традиции уже более тысячи лет –  быть может, потому, что всякая подлинная поэзия рождается не из учёных штудий, а из мифа, из того первичного образа, который предшествует всякой рефлексии и всякому правилу.

Случилось это в те времена, когда Кришна ещё жил во Вриндаване и танцевал свой вечный танец раса с пастушками-гопи. Однажды, после ночи, полной такой любви, какой не знали ни боги, ни люди, Кришна сидел на береге Ямуны и играл на своей бамбуковой флейте. И звуки флейты были столь прекрасны, что даже змеи, обитавшие в норах, выползли наружу, чтобы слушать. И самая старая из змей, та, что помнила времена, когда мир только создавался, подползла к его стопам и замерла, очарованная.

Кришна посмотрел на змею – и увидел в ней отражение всего мироздания: её тело, свернутое в кольцо, напомнило ему о вечном круговороте рождений и смертей, о сансаре, из которой нет выхода, но в которой –  единственный путь к освобождению. И он улыбнулся и сказал:

–  Ты, древняя, помнишь начало всего. Скажи мне, в чём тайна твоей формы?

И змея ответила:

–  Господин, тайна моей формы в том, что я всегда возвращаюсь к себе. Куда бы я ни ползла, я всегда возвращаюсь к своему хвосту. Мое движение –  это возвращение. Мое начало — это мой конец. И в этом –  вся мудрость, которую я постигла за тысячелетия.

Тогда Кришна сорвал тростник и вырезал в нём шесть отверстий –  по числу чакр, по которым поднимается змеиная энергия кундалини. И когда он заиграл, из этих шести отверстий полились не звуки, а стихи – шесть извивающихся и замыкающихся в кольцо строк, возвращающихся к началу, подобно змее, кусающей свой хвост. И каждая строка была завершенным смыслом, и вместе они составляли такое единство, какого мир еще не знал.

Так родилась Кундалия –  «змеиная строфа».

Долго ещё звучала новая флейта Кришны из тростника, и гопи, сидевшие вокруг, запоминали эти стихи, чтобы потом передать их своим дочерям, а те – своим. И первая из гопи, Радха, получила от Кришны благословение: отныне всякая женщина, которая будет петь эти «змеиные строфы» в разлуке с возлюбленным, будет приближаться к Нему быстрее, чем самая ревностная подвижница –  через аскезу и молитву. Поскольку в «змеиной строфе» заключена тайна возвращения –  возвращения к истоку, к началу, к той точке, в которой любовь и разлука перестают быть противоположностями и становятся двумя сторонами одного вечного танца.

Прошли века, и эта история, передававшаяся из уст в уста, наконец обрела письменную форму. В первой половине XVI века великий вайшнавский учитель Гопала Бхатта Госвами, один из шести Госвами Вриндавана, собирая по крупицам устные предания о Кришне и его играх, записал и эту легенду. Но, будучи не только мистиком, но и хранителем знаний, он не ограничился пересказом –  он вывел из этой легенды строгие правила, которым отныне должна была подчиняться всякая подлинная Кундалия.

Согласно трактату Гопалы Бхатты, дошедшему до нас в единственной рукописи, хранящейся ныне в частной коллекции в Джайпуре, правила эти таковы: Число строк: Кундалия должна состоять ровно из шести строк. Ни больше, ни меньше. Шесть –  число сакральное, соответствующее шести чакрам, по которым поднимается кундалини, и шести отверстиям на флейте Кришны.

СТРУКТУРА: Первые две строки –  доха (двустишие), задающее тему и ритмический рисунок. Следующие две –  первый рола (двустишие, развивающее тему) Третья строка Кундалии должна повторить половину первой строки – сделать «змеиный виток». Последние две – второй рола, подводящий к кульминации. При этом последняя строка должна ритмически и/или лексически повторять первую, замыкая круг.
РИФМА: Рифмовка должна быть парной, но с обязательным внутренним созвучием между первой и шестой строками, которое создает эффект эха, «змеиного возврата».
СОДЕРЖАНИЕ: Кундалия должна быть посвящена либо любовной, либо философской, либо религиозной тематике. Сатира, юмор, бытописание в этой форме не допускаются, поскольку «змея не смеётся, она лишь мудро жалит или мудро спит».
ИСПОЛНЕНИЕ: Кундалия должна исполняться нараспев, с обязательной музыкальной интонацией, подчеркивающей циклическую природу формы. При этом последняя строка должна звучать как возвращение, как узнавание, как «вот, мы снова здесь».

Гопала Бхатта был первым, кто кодифицировал «змеиный стиль», но далеко не последним. В последующие столетия десятки поэтик, написанных на санскрите, брадже и хинди, уточняли, дополняли и иногда оспаривали его предписания. Но одно оставалось незыблемым: шесть строк, возврат к началу, сакральная тематика.
 
XVII столетие стало временем наивысшего расцвета Кундалии. При дворах раджпутских князей и в храмовых центрах Вриндавана поэты соревновались в изощренности, создавая все более сложные и совершенные образцы «змеиной строфы». Имена эти сохранились в истории: Бихар, чьи Кундалии до сих пор считаются эталонными; Сенапати, доведший форму до предельной музыкальности; Матирам, внёсший в неё элементы эротической куртуазности.

Именно в этот период окончательно кристаллизовалось то, что можно назвать «ортодоксией Кундалии». Было установлено, что идеальная Кундалия должна удовлетворять следующим требованиям: 1) Шестистрочие: преимущественно шесть строк, с возможными отступлениями большему числу строк (при анализе количественных параметров шестистрочные Кундалии занимают чуть меньше 70% от общего их числа); 2) Цикличность: последняя строка должна возвращать к первой, создавая эффект замкнутого круга. 3) Смысловая завершённость: каждая Кундалия – самостоятельное целое, не нуждающееся ни в предшествующем, ни в последующем контексте. 4) Сакральность тематики: форма предназначена для выражения высших переживаний  –  любви к Богу, философского прозрения, мистического опыта.

Поэты, соблюдавшие эти правила, входили в пантеон, их имена передавались из поколения в поколение, их стихи заучивались наизусть и включались в антологии. Те же, кто дерзал отступать, обрекали себя на забвение  –  или, в лучшем случае, на маргинальное существование в тени великой традиции.
 
Чтобы понять, почему отклонения от канона воспринимались так болезненно, необходимо вникнуть в самую суть «змеиного стиля». Кундалия  –  это не столько форма, сколько космограмма, это модель мироздания, застывшая в слове структура бытия. Шесть строк соответствуют шести направлениям пространства (четыре стороны света, зенит и надир), шести временам года, шести чакрам. Циклический возврат – это сансара, вечное колесо рождений и смертей, но одновременно и возможность освобождения, ибо, как учит змея, кусающая свой хвост, конец всегда есть новое начало.

Нарушить эту структуру  –  значит нарушить основы мироздания. Отступить от правила шести строк  – значит впасть в ересь, поскольку семь строк – это уже не космос, а хаос, не гармония, а дисгармония, не спасение, а погибель (имхо: есть нюанс, хитрость, управление хаосом и возвращение его к порядку. В 7, 8, 9 строчках дополнительные рефренные повторы не считались. Примерная математика была следующей: канонический вариант a+a BB a+a = 6 строк (первая и шестая строка замыкают круг), как оправдать, например, 9 строк: a+a BB* a* BB* a+a   т.е. добавить 3 строки, которые бы повторяли уже имеющиеся (и каждая такая пора повторяющихся строк считалась бы как одна).

Поэтам приходилось подстраиваться (хитрить), потому что  ортодоксальная традиция была сурова к тем, кто дерзал экспериментировать. Таких поэтов не включали в антологии, их имена не упоминались в поэтиках, их стихи не переписывали – они оставались в тени, обреченные на забвение историей.
 
Но здесь мы вступаем в область, в которой поэзия соприкасается с философией истории, а может быть – с природой творчества. Закон, который я хочу сейчас сформулировать, универсален и действует в любой поэтической традиции, в любую эпоху, на любом языке.

ВСЯКАЯ СТРОГАЯ ФОРМА НЕИЗБЕЖНО ПОРОЖДАЕТ СТРЕМЛЕНИЕ К ЕЁ ПРЕОДОЕНИЮ ВСЯКИЙ КАНОН НЕИЗБЕЖНО ПРОВОЦИРУЕТ ЕРЕСЬ
ВСЯКОЕ ПРАВИЛО НЕИЗБЕЖНО ВЗЫВАЕТ К ИСКЛЮЧЕНИЮ

Это одновременно психологический закон и закон диалектики, закон развития. Форма, достигнув совершенства, начинает тяготить; канон, став незыблемым, начинает душить; правило, превратившись в догму, начинает убивать живое дыхание поэзии. И тогда появляются те, кто, в совершенстве владея формой, дерзает её преображать, кто, зная правила, решается их нарушать, кто, будучи посвященным, обретает дерзновение говорить по-новому.

Таких поэтов ORTODOXIA объявляет маргиналами, еретиками, неудачниками. Их имена стираются из памяти поколений. Их стихи не переписываются и не изучаются. Они уходят в тень, в небытие, в ту самую тьму, из которой, согласно легенде, выползла змея, чтобы слушать флейту Кришны.

Но иногда, спустя столетия, рукописи этих «маргиналов» находят в тайниках, в семейных архивах, в стенах старых храмов. И тогда мы с удивлением обнаруживаем, что их «ересь» была не бессилием, а силой, не падением, а взлётом, не отклонением, а новым путём.
 
Нечто подобное мы наблюдаем и в истории русской поэзии. Вспомним судьбу так называемых «второстепенных поэтов» золотого века – тех, кто не попал в узкий круг признанных гениев, кто остался в тени Пушкина, Баратынского, Тютчева. Многие из них были виртуозными стихотворцами, владевшими формой не хуже корифеев, но – не сложилось, не вписалась, не угодили. Или вспомним поэтов серебряного века, которых критика объявляла «декадентами», «символистами», «футуристами» – то есть, по сути, еретиками, отступившими от канона реалистической поэзии. А сегодня без них немыслима история русской литературы, при этом заслоняя серебряной завесой такие имена, как Владимир Гиппиус, Владимир Шуф и многие другие.

Или возьмём английский сонет. Упрощённые в начале 16  века строгие правила итальянского сонета не помешали Джону Донну писать свои, ещё более «безумные», сонеты, в которых религиозный экстаз смешивался с эротикой, а метафизическая глубина – с площадной бранью. Современники считали его трудным, темным, «неправильным». А сегодня он – один из столпов английской поэзии. А ещё более мощный голос Уильяма Алебастра остаётся неизвестным.

То же – в немецкой, французской, испанской традициях. Инквизиция формы всегда существует, и всегда находятся еретики, готовые взойти на костер ради нового слова. И только время рассудит, кто был истинным безумцем, а кто – пророком, говорившим на языке будущего.

Завершая, в некотором смысле, болезненные рассуждения о проблемах всего нового, мы обращаемся к практически неизвестному открытию последних лет – рукописям вайшнавской подвижницы Чандравали Деви (1785-1856), найденным в 2022 году в тайнике семейного храма в Матхуре. То, что мы обнаружили в этих рукописях, способно перевернуть представления о развитии «змеиного стиля» в индийской поэзии.

Чандравали Деви – имя, отсутствующее во всех известных антологиях. Ни один трактат по стихосложению не упоминает её. Ни один историк литературы не счёл нужным сохранить её для потомства. А между тем перед нами – поэт огромного дарования, глубокого мистического опыта и – что для нас является наиболее важным – смелый экспериментатор, дерзнувший преобразить форму Кундалия.

Её цикл «Вираха-валари» («Вьюнок разлуки») представляет однозначно необычное явление. Формально это цикл, посвященный переживанию вирахи – мистической разлуки с Божественным Возлюбленным. Но структурно каждый текст цикла организован не как классическая шестистрочная Кундалия, а как мини-цикл из трех частей: 6 + 6 + 2.

Первые две части – это фактически две Кундалии, но с «плавающим» или «извивающимся», подобно змее, рефреном, который не повторяется механически, а варьируется, смещается, трансформируется от строфы к строфе. Третья же часть – заключительное двустишие доха, выполняет функцию вывода, синтеза, разрешения того напряжения, которое накапливалось в двух предшествующих шестистрочиях.

Что происходит с «змеиным стилем» в руках Чандравали Деви? Она не отменяет его – она его преображает. Она сохраняет сакральное число шесть, сохраняет принцип возврата, сохраняет «змеиную» цикличность, но – удваивает форму, создавая диптих, две Кундалии, связанные общим рефреном, общим настроением, общей темой.

Первая Кундалия задаёт тему, вводит образ, погружает в переживание. Вторая – развивает, углубляет, поворачивает тему новой гранью. И обе они замкнуты каждая в себе – последняя строка каждой возвращает к первой. Но между ними возникает напряжение, диалог, движение – та самая «змеиная» извивность, которая и дала имя стилю.

И наконец – двустишие доха. Это уже не возврат, а вывод. Не круг, а точка. Не цикл, а его разрешение. Классическая Кундалия не нуждается в выводе – она самодостаточна. Но Чандравали, удваивая форму, создает потребность в завершении, в итоге, в том последнем слове, которое подводит черту под переживанием и одновременно открывает его в вечность.

Это – ересь. Это – нарушение канона. Это – то, за что ортодоксальная традиция должна была бы осудить поэтессу на забвение. И она осудила – её имени нет в антологиях, её стихов нет в поэтиках. Но время, этот великий судья, иногда возвращает из небытия тех, кого история сочла недостойными памяти.

Предлагаю вниманию читателя четыре текста из цикла «Вираха-валари» в том виде, в каком они сохранились в найденной рукописи. Каждый текст представляет собой мини-цикл из трех частей: две Кундалии (шестистрочия) и заключительная доха (двустишие). В каждом тексте сохранен «змеиный» принцип возврата, но рефрен «извивается» от строфы к строфе, меняя свою ритмическую и смысловую окраску.

Перевод выполнен с языка брадж (в латинской транслитерации и в оригинальной графике, с подстрочным переводом / данные части критического обзора скрыты). Художественный перевод, выполнен в традиции русской поэтической школы.

 
Чандравали ДЕВИ (1785-1856)
Из «Вираха-валари» («Вьюнок разлуки»)

БХОР КА СНАН (;;; ;; ;;;;; / Утреннее омовение)

Дрожат как листья звёзды в вышине,
Как отраженья в тёмной глубине,
От рос ночных влажны; ступени храма,
Дрожат как звёзды росы в тёмном храме.
И чудится не в небе, а в воде –
Дрожат как листья звёзды в глубине.

И светятся росой ступени храма,
И у резных дверей и за дверями
Касается кос чёрных свет луны,
Той девушки, что не боится тьмы… 
И с первой ачаман* рассвет тенями
Украсил для неё ступени храма.

Для света тьма – прозрачная стена,
А свет для тьмы – ещё одна волна.

_________ 
* ачаман – ритуальное питье воды
 

НИЛЕ АКАШ КЕ НИЧЕ (;;;; ;;;; ;; ;;;; / Под синим небом)

Проснулись птицы в сумраке лесном,
Сном смятым смялось всё, что было сном.
Под синим небом ярко-сини трели
И синих стен сиреневые тени.
Лишь крик павлина, дикий и нагой –
Проснулись птицы в сумраке лесном.

Под синим небом тёмно-сини тени,
Разлуки пламень, горький дым сомнений.
Под синим небом тёмное пятно –
Любовь моя, безумие моё.
Нить синих бус порвалась – пыль мгновений,
Под синим небом тускло-сини тени.

Не синей флейты плач в душе моей,
А красный бубен сердца, чернь ночей.


КРИШНА КИ ЧХАНВ МЕ (;;;;; ;; ;;;; ;;; / В тени Кришны)
 
Цвели цветы в тени густых ветвей.
В лесу, в тени его густых ветвей,
Прохладный ветер танцевал на тропах.
Зачем, о Кришна, сари нежно тронул?
Нет, нет, всё это показалось мне –
Цвели цветы в тени густых ветвей.

Мы шли вдвоём, мы шли, мы шли вдвоём.
И будто он смеялся над огнём,
Что розы жёг, шипами прорастая.
Мы шли вдвоём, и зная и не зная,
Чем встретит ночь, пришедшая за днём.
Мы шли вдвоём, мы шли, мы шли вдвоём.

Страсть – шип, цветок, жар пламя, хлад оков?
Не наша власть, а воля в том Его.
 

ЧАКРАВАКИ КА ВИЛАП (;;;;;;;; ;; ;;;;; / Плач чакраваки)

В тени ветвей прозрачный пруд застыл,
От глаз людей в густых тенях сокрыл
Гнезда пустого лепестки-печали,
Которые стонали, причитали
На языках небес, земли, воды…
В тени ветвей прозрачный пруд застыл.

И чакраваки, вечная вдова,
В тени ветвей, бесслезная вдова,
Шуршала крыльями и мне шептала,
Не отражаясь ни в воде, ни в небе:
«Воды глубокой временны слова».
И чакраваки, вечная вдова…

И образ Твой, по водам проплывая,
Светло растаял, внутрь меня втекая.








.