1812

Глава 1

Она жила и истово любила,
Себя порой теряя между дней,
И жизнь её текла неторопливо,
А ей хотелось, чтобы жизнь текла быстрей.

И бились мысли в страшном истомленьи,
И будто бы весь мир вокруг чужой,
И нет от сей болезни избавленья,
Покуда сердце разгоняется мечтой.

Покуда образ ясный пред глазами,
Что как горнило распаляет плоть,
Душа витает где-то меж мирами,
Не силясь эту тяжбу обороть.

И не противясь чувству, как недугу,
Хотя «болезнь», как видно, налицо.
Она жила, вращая день по кругу,
И прочь гнала наветы терпких снов...

Любовь — она такая всё же штука,
Что рвёт на части крепкие умы.
Она придёт без шороха, без звука,
По швам трещит всемирная наука,
Постичь пытаясь силу той игры.

Но лишь девичье сердце трепет нежит
И ловит взгляд в волнительный момент.
И вот уж бастион теперь повержен,
И трещиной зашёлся монумент.

А на щеках зардеется румянец,
И воли боле нет, и кровь кипит.
А он, галантно пригласив её на танец,
А после нежных рук едва касаясь,
Читает ей сонеты и стихи.

Прекрасная Мари кровей дворянских,
Не по годам смышлёна и умна,
Как мушка в паутину вдруг попалась
И оказалась тут же влюблена.

А молодой корнет, ну что тут скажешь,
Хорош собой, прилежен и учтив,
Разбил на части всё, что было раньше,
Красавицу Марию полюбив.

Её я видел раньше в зимнем парке.
Ах, что за ангел, право, что за стан!
И лёгкий снег бесшумно подлетает
К её слегка раскрывшимся устам.

Она по-детски хлопала в ладоши,
С подружками слепив снеговика,
И бегала игриво по пороше,
Но эта память ох как далека.

Девичье сердце дрогнуло однажды.
А что поделать, мир устроен так.
Однако ж я представлюсь: врач со стажем,
Аркадий Аполлонович Кисляк.

Глава 2

О, сколько раз мы славили Европу,
Завистливо смотря ей прямо в рот,
Пытаясь подражать её свободам,
Мы сами слепо шли на эшафот.

И в мире мы с Европой жить хотели,
Как равные, как братья, как семья.
Ни там, ни тут, увы, не преуспели,
И снова метит царь копьём в царя.

Какая боль, война войну сменяет,
Не искупив ошибки прошлых лет,
Наживы жажда разум затмевает,
За годом год, из века в новый век.

Историей измерить жизнь не ново,
Ушедшего обратно не вернуть,
А мы идём извилистой дорогой,
Локтями пробивая тленный путь.

В конце пути лишь свечи да могила,
Надгробный камень, холмик без цветов...
Так вот... Мари... О, как она любила,
Такое описать не хватит слов.

Уже ли ей, потомственной дворянке,
Пристало ветром чувства распылять?
Она любила и порой украдкой
Могла корнета душу озарять.

Не часты были встречи, но желанны,
Беседы ни о чём и обо всём.
Она смотрела в очи Александра,
Мечтая с ним пройти одним путём.

Но вышло всё не так, как им мечталось,
Стихию невозможно обуздать,
И снова жизнь берёт своё начало,
Где силой надо Родину спасать.

Тут кто сбежал, себя считая правым,
Словестно потакая в тон врагам,
А кто-то встал щитом, песчинкой малой,
Что разрезает стену пополам.

И бедная Мари не исключенье,
Когда удрала вся её родня,
Она вздохнула молча с облегченьем
И новой жизнью стала жить, любовь храня.

Солдат неволен, тут не обессудьте,
Любимым остаётся лишь вздыхать,
И снова мир стоит на перепутье,
Где брат на брата лезет воевать.

Картечи всё равно, чья жизнь угаснет,
Ей так же всё равно, куда лететь,
И в страшном танце битвы многогласной
Попробуй сохранить ты ум и честь.

А кто бесчестный, те уже далече,
В чужбине безмятежно пьют и спят,
Но как бы ни было, а иногда под вечер
Назад вернуться всё-таки хотят.

Чтоб снова на балах кружиться в танце,
Не думая почти что ни о чём,
И сетовать тому, кто здесь остался,
Что тесен им Российский отчий дом.

Глава 3

Прошло уж время томных разговоров,
Где болтуны пленили светских дам,
Когда дуэль решала чьи-то споры
И разделяла жизнь напополам.

А может, не прошло, а встало в стойло,
Как старый конь, уставший от битья?
На стену глядя, думает о воле,
А волю дай — погибнет, как дитя.

Теперь война, теперь всё по-иному.
Я старый врач, Мари же медсестра.
Военный госпиталь, где в трауре бездонном
Не каждый доживает до утра.

Мари хотелось быть хоть как-то ближе,
Чтоб разделить с любимым горький хлеб.
Меня-то не обманешь, я-то вижу,
Чем дышит, чем томится человек.

Привычкой стали частые беседы.
Я по-отечески к ней нежен, как могу.
И каждый день сквозь пораженья и победы
В глаза мы смотрим смерти, как врагу.

И каждый день у нас здесь тоже битва
За жизни и конечности бойцов.
И помогает только лишь молитва,
И грань тонка, что лезвие у бритвы,
Но хватит иногда и пары слов,

Чтоб дух воспрял и тело на поправку,
Пусть без конечности, но всё ж способно жить.
И слиток жизни вновь на переплавку,
Чтоб подвиг в поколеньях не забыть.

Но я заметил вот какое дело:
Статистика поправок возросла.
Мари здесь стала будто королева
И каждому найдёт свои слова.

Я много в жизни видел, но такое,
Признаюсь, лицезрею первый раз.
Мари любого словом успокоит,
Что жизнью вновь блеснёт потухший глаз.

Беседует и душу исцеляет,
От одного к другому день и ночь.
Глядишь, судьбу любимого узнает,
В моменте разогнав сомненья прочь.

Ведь без вести пропал наш Александр
В порыве суматошной кутерьмы.
Мари собой и виду не покажет,
Являясь эталоном доброты.

Моя ж семья — лишь кот да стопка книжек.
Ну а Мари мне стала будто дочь.
И кот теперь к ней ластится бесстыже,
Всё чувствует и хочет что ль помочь?

Глава 4

Вечерней дымкой день скрывает раны.
Мари вошла в мой личный кабинет.
Здесь между нами нет рабочих рамок,
Да и секрет уж боле не секрет.

Горячий чай привычно разливая,
Увидел неуверенность в глазах.
Хрустальная слеза с щеки стекает,
И я почуял дрожь в её руках.

Душа девичья — нежное созданье,
От боли не способна очерстветь,
И всякий раз, являя состраданье,
Оплакать норовит любую смерть.

«Ах, милая Мари, о Боже Правый,
Я ежедневно вижу чудеса.
Не я лечу людей, а вы бальзамом
Вдруг стали здесь для каждого бойца.

И смерть уж тут совсем не выбирает,
А просто забирает, не таясь.
Господь лишь ведает, и он лишь только знает,
Кто будет жить, а кто умрёт сейчас»...

Глаза Мари, как два больших брильянта,
В меня смотрели как на дурака.
Спокойно подошла и села рядом,
В руке своей сжимая клок листка.

А после как-то сбивчиво сказала,
Что всё не так и это ни при чём.
Расправила письмо от Александра
Из той поры, как был в неё влюблён.

Из той поры, когда дышала вера,
Где юность, безмятежность и покой,
И не было нужды казаться смелой,
Когда по жилам тёк другой огонь.

Совсем не тот, что душу отравляет,
А вовсе тот, что пламенем крылит
И сердце девичье любовью наполняет,
И сердце никогда уже не спит,

А только жаждет быть с любимым рядом,
Единым воздухом пространственным дышать.
Я на Мари смотрел недоумённым взглядом,
Ну а она решилась мне сказать:

«Вы мне уж стали как родной отец.
Послушайте, прошу я вас нижайше.
А у кого ещё просить совет?
Одна осталась в этом мире страшном».

И тихим голосом, спокойно и невинно,
Читать мне стала давнее письмо.
Я чашку с чаем взял неторопливо,
Всецело погружаясь в тайну слов.

Глава 5

Письмо Александра Мари:

Я Вас люблю, о Вас мечтаю,
Богиня, Ангел во плоти.
Я в сотый раз иду по краю,
Но Вы могли б меня спасти.

Спасти от долгого паденья,
Удара о земную твердь,
Моё Вы ныне вдохновенье,
Останетесь Вы им и впредь.

Я Вас люблю, о Вас мечтаю,
Что я могу ещё сказать?
Когда Вас вижу, я пылаю,
Когда Вы рядом, я могу летать!

Летать над морем, над простором
И мчаться в даль со стаей птиц.
И не считаю я позором
Представ пред Вашим ясным взором,
Упасть пред Вами ниц.

Я Вас люблю, о Вас мечтаю,
О Чудо, Свет души моей!
Я твёрдо верю, нет, я знаю,
Когда-нибудь в один из дней

Смогу быть рядом с Вами тенью,
Скользить за Вами по пятам.
О большем думать я не смею,
Не смею прикоснуться к Вам.

Даны Вам крылья небесами,
А мне, видать, уж суждено
Всегда ходить, бродить по краю
И биться о мирское дно.

Я Вас люблю, о Вас мечтаю,
Мечтать не вредно, — говорят.
Пусть говорят, пусть упрекают,
Я буду горд, я буду рад!

Я буду сильным, сбросить бремя
Ненастных, суетливых дней.
Как в плодородной почве семя,
Взойду для радости людей.

И может быть тогда несмело
Смогу я рядом с Вами стать.
Я Вас люблю, о Вас мечтаю,
Что я могу ещё сказать.

Навсегда Ваш Александр.

Глава 6

«Ну и зачем мне это прочитали?
Не мудрено здесь чувством воспылать.
До этого любви вы, в общем, и не знали,
А боле я не знаю, что сказать».

Мы посидели, просто помолчали,
Негодный кот пригрелся у печи.
События все в жизни не случайны
И тут хоть лбом о стену бейся, хоть кричи.

На дне фарфора блеск остатком чая.
Совет ей нужен, сердце бьёт в набат?
А что советовать, поправде, и не знаю,
Ведь сам-то как бы не был я женат.

Связал с наукой жизнь в года младые,
А с девками, увы, не задалось.
Интрижки, правда, были и какие!
А вот жены средь них и не нашлось.

Потомства тоже как-то не оставил,
Живу один, да и помру один.
«Могу сказать, здесь чувства крепче стали», —
Спокойно я ответствовал Мари.

Она, мне показалось, улыбнулась,
Давно такого чуда не видал.
Моей руки едва-едва коснулась,
Как будто что-то важное сказал.

Ах, если бы я мог, то всё на свете
Немедля положил к её ногам.
И Александра хоть из лап зловещей смерти
Зубами для неё бы выгрызал.

И вот же как, давно ли был начальник?
Ну а теперь я любящий отец.
«Не станем сердце наполнять печалью.
Вернётся ваш удалый молодец.

А знаете, Мари, а напишите
Своё письмо, быть может, Бог за нас.
Кто знает, может, в этой ярой прыти
Удастся донести ваш тихий глас.

Тут дело случая, удачи и везенья
И промедлений быть тут не должно.
И я попробую сквозь толику прозренья,
А всё ж отправить ждущее письмо».

Мари кивнула, птичкой упорхнула,
А я допил уже остывший чай.
Через окно к нам осень заглянула
Холодною луной смотрящей в даль.

И четверти часа хватило деве,
Чтоб изложить все чувства на листке.
А я лишь рот раскрыл от удивленья,
Когда она читать вдруг стала мне.

Глава 7

Письмо Мари Александру:

Ваш незавиден путь, мой дорогой корнет,
Коль вы не посчитали нужным
Удел со мной свой разделить
По жизни и по службе.

Я медсестра, а вы, корнет,
Удалый кавалер,
И, каб послушали меня,
То не попали б в плен.

Я вас готова вызволять
Ценою своей жизни,
На всё пойду, чтоб вас обнять,
Не дожидаясь тризны.

Нас смерть соединит, но всё ж
Вы мне живой милее,
Всё сделаю, чтоб вы ко мне
Вернулись поскорее.

Я медсестра и как могу
Победу приближаю,
И сотни раненых сердец
Я словом заживляю.

Но только вам, мой милый друг,
Принадлежит моё,
И верю я, когда-нибудь
Любовь возьмёт своё.

Вы там держитесь, чтоб опять
Взглянуть в мои глаза,
Чтоб я смогла бы вас обнять,
Когда б прошла «гроза».

Я вам пишу в надежде слабой,
Что вы сие прочтёте,
Ведь здесь, на этом берегу
Найду ли почтальона?

Заканчиваю, вас люблю,
Увидимся ль мы с вами?
И выдержать тот страшный ад,
В который вы попали.

             Ваша Мари.

Глава 8

«Вот тут я как-то понял не совсем,
Причём здесь вы, причём здесь плен»?

«Он на войну направлен по желанью,
Я умоляла, плакала, звала»... —
Мари вдруг раскраснелась от признанья,
И ниткой оборвались все слова.

«Я тут, как видно, многого не знаю,
А ну-ка, деточка, как есть на чистоту.
Я в этом деле что-то понимаю,
Но вас, увы, понять я не могу».

«Один военный даве рассказал,
В Москве недавно видел Александра,
А после всю Москву объял пожар», —
Мари сидела, слёзы вытирала.

«Москва пылала страшно и жестоко,
Огонь что было на пути сжирал.
Француз стоял у самого порога
И скорбно это действо наблюдал.

Горело всё: и люди, и постройки.
Бог уберёг горнило миновать.
У Александра раненые ноги.
Вот так и смог к врагу он в плен попасть»...

«Ах, Боже Правый, что же вы молчали»?
«Так я к вам за советом и пришла»...
«Вы утонули в собственной печали
И упустили главные слова».

Я не был зол, но полон возмущенья,
Как можно было так себя вести.
Глаза закрыл на малое мгновенье,
Перебирая нужные пути:

«Москву француз не так давно оставил
И мчится прочь, а мы теперь за ним.
Наш Император грамотно всё справил,
И если так, то скоро победим»... —

Пустился я немного в размышленья,
А девочка сидела не дыша.
«О, что за нравы в этом юном поколеньи», —
Бубнил я сам собою не спеша.

Я встрепенулся, словно старый филин.
Что сделать нужно, как тут поступить?
Соображения какие, вроде, были.
Осталось дотянуться, воплотить.

«Вот это новость, милочка, не плачьте.
Поверьте, я найду кого спросить.
У нас же здесь и вражие солдаты,
И, может быть, удастся прояснить?

Благая цель все средства оправдает,
И тут все средства будут хороши,
Господь нас проведёт и не оставит,
Ему видней с заоблачных вершин».

Глава 9

Старинный замок, госпиталь вселяя,
Разделен был на разные наделы.
И сотни судеб в миг переплетая,
Являл собой величье и манеры.

Здесь было всё: и госпиталь, и штаб,
Пусть неглубокий, но, однако, тыл.
И если ранен был в бою солдат,
В короткий срок здесь помощь находил.

Передовые конные отряды,
Чины и челядь, врач и санитар
В едином вздохе замковой громады
Держали неприятельский удар.

Пленённые французы тоже были,
Испанцы и поляки, разный сброд.
К кому-то человечно относились,
Ну а кого к допросу и в расход.

«Пойдёмте, деточка, утрите ж ваши слёзы,
А то, ей-богу, сам я разревусь.
Давайте верить, верить, что не поздно.
Тут на примете есть один француз,

Который был сговорчив ради жизни.
Не нам его судить иль упрекать.
Но раз на то пошло, чего тут мыслить?
Попробуем ему вопрос задать».

В подвале замка жутко неуютно,
Но мы сюда пришли не отдыхать.
В просторном помещеньи очень людно,
И каждый что-то должен исполнять.

И я как врач могу здесь находиться.
Совсем не важно, русский иль француз.
Лечить — моя первейшая задача.
Есть клятва, и она же долг и груз.

Ведь неприятель тоже не из стали.
Как ни крути, а тоже человек.
И тоже есть увечия и раны,
И на душе не смытый тяжкий грех.

Ну а грехи смывают тёплой кровью
Иль добрыми делами, коль живой.
Иначе не узнать душе покоя,
Покуда перст Всевышний над главой.

Не многие способны мыслить здраво,
Не многим будет дело до души.
И в мир иной не видя переправу,
Скитаются, как зверь в ночной глуши.

Чины и звания, и что казалось важным,
Рассеется, как пепел на ветру.
А по делам своим ты вспомнишься однажды.
И тут зависит, как ты жил в миру.

Глава 10

Здесь день и ночь, что братья, не делимы,
Всегда найдётся масса нужных дел.
Чины я спрашивал дотошно и пытливо,
Где тот француз, которого хотел.

От Кисляка не всякий отмахнётся,
Ведь что мне нужно, выну с потрохов.
А коли им ко мне попасть придётся,
В момент притупится всё остриё рогов.

Поэтому Кисляк шагает смело,
Ведя Мари за руку сквозь бедлам.
А в голове уж мысль почти дозрела,
Как вывернуть всё то, что нужно нам.

И перво-наперво тут нужен вражий пленный,
А с ним желание содействовать врагу.
Тут обоюдно нет ни капли веры,
Но есть как есть и, в общем, что могу.

Шагая по старейшим казематам
Сквозь толпы служек к дальнему концу,
Я понимал, что раньше этот замок
Подобен был величием дворцу.

Не Петербург, а очень впечатляет,
Но интерес мой нынче не о том.
Вот так дошли, где пленный обитает,
За кованым запорным языком.

«Мне нужно осмотреть», — сказал я с ходу
Конвою у больших массивных врат.
Солдат, не споря, сдвинул вбок щеколду,
Впуская нас в старинный каземат.

Наш пленный спал, но живо оклемался,
В покорном ожидании томясь.
«Ну слава Богу, всё же отыскался», —
Сказал я медленно, прищурив левый глаз.

«Я счастлив вас приветствовать, мусьё», —
С порога я закинул в море невод.
«Ну как вам нынче ваше житиё?
Я не хочу создать для вас проблемы.

А вот помочь желание огромно,
Но не задаром, надо понимать...»
Француз кивнул, что слушает покорно
И что готов нам полностью внимать.

«Ну вот и славно, ночь нам не помеха,
Тем паче ночь на диво хороша.
Осталось нам для полного успеха
Всё разложить по полкам не спеша.

Вы офицер? Позвольте ваше имя.
Нет, я не склонен этим пренебречь.
Я лишь хочу расправить ваши крылья
И от неверия, быть может, уберечь».

Мари, как тень, стояла подле входа,
Держа в руке заветное письмо.
Её простая, светлая природа
Доверие вселяла в пылкость слов.

Французский офицер назвался Полем.
Приятный голос прямо восхитил.
Он был пока не сильно многословен,
Но нужное, конечно же, спросил.

«Мы вам готовим роль парламентёра.
Уж лучше, чем в темнице в кандалах.
Поскольку времени у нас не очень много,
То ваша жизнь у вас же и в руках.

Культурная Европа чтит законы.
Война войной, но нужен диалог.
Ну а для этого нужны парламентёры,
Чтоб донесения по адресу и в срок».

Глава 11

Парламентёру больше будет веры,
Коль он врагу по крови будет свой,
Хотя сослать ведь могут на галеры,
Иль вовсе всё закончится тюрьмой.

Хоть шанс и мал, да надо ухватиться,
Положимся на вечный наш авось,
Ну а иначе сердце истомится,
Уж лучше плен и вражия темница,
Чем в крышку гробовую ржавый гвоздь.

Всего полдела — разговор с французским пленным,
И заручившись искренностью слов,
Теперь к начальству кинулся я смело,
Чтоб отрядить на вражий стан послов.

Мари здесь больше не на что смотреть,
Забрав письмо, её отправил спать,
Ведь дальше тут придётся попотеть,
Чтоб самому в темницу не попасть.

Я на уши поднял всех генералов,
Их адъютантам даже угрожал,
Чтоб передать письмо для Александра,
Которое в руках сейчас держал.

Как подойти к тому, кто выше Бога,
Для каждого, кто будет в замке сём,
Кто ближе и теплей отца родного,
Врага кто держит в кулаке своём?

Командующий войск — глава златая,
Тут даже у меня трясётся всё,
В столь ранние минуты почивает,
Блюдя теперь здоровье своё.

Неделю как вернулся с поля боя,
Не раненый, но жутко истощён,
В атаку шёл он прямо перед строем,
Круша врага расплавленным мечом.

Достойный муж Отечества России,
Дай Бог здоровья, долгих, долгих лет,
Теперь лишь он поможет нам с Марией,
Всех остальных простыл, как видно, след.

Ох, не хотел тревожить я величье,
Надеялся всё сладить по низам,
Но там и тут сплошное безразличье,
Хоть кверху нос, а положенье птичье,
И лицемерье режет по глазам.

Теперь лишь ждать, будить не смею, право,
За завтраком явлюсь пред строгий лик,
Из ночи в утро солнце переправу
Ближайший час как должно озарит.

Сидел и ждал, глаза прикрыв устало,
Сидел и ждал, как старый верный пёс,
Покуда служба обо мне не докладала,
Чуть было задом к стулу не прирос.

Чуть-чуть поспал, привёл в порядок мысли,
За беготнёй забыл, что сам живой,
Забыл, что сам служу родной Отчизне,
Я сам собою недовольный зубы стиснул
И так предстал пред утренней зарёй.

Глава 12

Начальник войск докушивал омлет,
Который я ему и прописал.
Затем он с хрустом разломил багет
И мне присесть тактично предлагал.

Я старой белкой ринулся к нему
Не то чтоб резво, но без промедлений.
И чтобы всё здесь было по уму,
Я справился о темпах исцеленья.

«Аркадий Апполонович, окститесь!
Моё здоровье вам видней меня.
Вы тут в любезностях хоть по полу стелитесь,
Но вы ж пришли другой вопрос тая?»

Ух, зоркий глаз — всё видит, глянув в очи.
Вокруг да около его не обойти.
«Так понимаю, дело будет срочным
И без меня решенья не найти?»

Вот тут меня прошиб холодный пот.
Главу склонил под взором виновато.
Хоть провались, но это не пройдёт.
Я говорил и взор стыдливо прятал.

Отец солдатам, гибель для врага.
Он помнил тысячи почти что поименно.
Он помнил всех, кто с ним в бою бывал,
Кто защищал Отчизну и знамёна.

Его превосходительство послушал,
Поморщил нос, потом нахмурил бровь.
А я почувствовал, огнём пылают уши.
И тихо попросил спасти любовь.

«Я говорил недавно с этим Полем.
Достойный муж, досадно, что он враг.
Он в выборе своём не мало волен,
И этот выбор, право, не пустяк.

И Александра вашего я знаю.
Его в бою я видел и не раз.
Все ваши действия я ныне одобряю.
Коль Бог за нас, то будет и приказ.

Противник наш в плачевном положеньи,
А мы теперь, как видно, на коне.
Да, Бог с ним, подгтовим донесенье.
И никому ни слова о письме».

Я закивал, глотая эту радость,
Что хмелем уж по жилам потекла.
Не закричать от радости стараясь,
Я тихо встал и вышел от стола.

Бегом к Мари, чтоб донести судьбы причуды.
Бегом к Мари, надежда всё ж жива.
Пускай подавятся все лживые иуды,
С которыми свела меня судьба.

Которые клялись мне что б ни стало
Из кожи вылезть вон да и помочь.
Да, эта ночь мне много показала.
Не просто ночь, а отровений ночь.

Глава 13

Мари бойцам читала вслух Шекспира,
Поэзии исток звучал в стенах.
Все, от солдата и до командира,
Пытались звёздочку узреть в её глазах.

А звёздочка сидела перед ними,
И кто бы знал, как тяжко ей сейчас,
В каком томлении и сердце на разрыве...
Но ручейком тёк нежный тихий глас.

И старые вояки, и младые,
И все, кто был, сидели не дыша,
Заворожённо слушали Марию,
Казалось, что вот-вот взлетит душа.

И я невольно, вслушавшись в сонеты,
Не смел и пикнуть даже поперёк.
Но на Руси ведь тоже есть поэты,
Что вздыбят мир волшебной силой строк.

Кто знает, может юным дарованьям
Судьбой заложено вписать себя в века,
И миллионы искренних признаний
Пойдут по ритмам стройного стиха.

Заслушавшись, я в негу провалился
И сам себе ответить бы не смог,
В каких мирах случайно очутился,
Где пропустил распутие дорог.

Казалось бы, от счастья надо прыгать,
Но замер миг у бездны на краю,
И вот же он, из бездны этой выход,
А я всем телом этот миг осознаю.

Насколько будет правильно и честно
На смерть возможную людей желаньем гнать?
Но может, опасенья неуместны,
А всё, что нужно, — действовать и ждать?

Мари закончила, я ей махнул украдкой
И знак виктории рукою показал.
Победа не в войне, но в данной схватке.
Ах, как бы не разверзся пьедестал.

В руках Всевышнего и мы, и наши действа,
Но ерепенится порою новый день.
Ох, отыскать бы правильное средство,
Чтоб оттолкнуться от унылых серых стен.

И, мысля нестандартно, рвать шаблоны,
От испытаний Божьих не бежать,
Преодолев коварные препоны,
Науку жизни разумом познать.

Но тянутся минуты в ожиданьях,
Что сонный конь телегу волочёт.
Парламентер с письмом, считай, отправлен,
А как там дале, это как пойдёт.

Глава 14

Хотел бы я сказать, что дни помчались,
Но нет, здесь не подходит этот слог.
С морозной стужей осень повенчалась
И подвела незнанию итог.

На всё про всё у нас прошла неделя.
Распутица схватилась в плотный тракт.
Передвигаться стало веселее,
И проще, и живей во много крат.

Отрадно стало мне, что не ошибся,
Почувствовал нутром судьбы юдоль,
Увидел, распознал благую искру
В том сущем, что зовётся ныне Поль.

Вернулся Поль от дальнего причала,
Был принят осторожно, но тепло.
Его другая сторона-таки признала
И вспомнила в нём сына своего.

Себя он там не чувствовал вольготно,
Но полководцев знал наперечёт.
И под косыми взглядами пехотных
Уверенно взял дело в оборот.

О чём и как он с ними вёл беседы,
Известно лишь ему и тем другим.
Но всё, что нужно, выполнил забвенно,
И так доверие по службе заслужил.

Почтовый голубь — мост меж берегами.
Как ни скажи, а вывод лишь один:
Два сердца любящих вновь ниточкой связали,
А значит, всё во власти Высших сил.

Вернувшись, Поль с темницей попрощался.
Расквартирован так же, как и все.
Его превосходительству читался,
А между тем докладывал и мне.

Так всё вначале было слово в слово.
Мол, Александр жив, но шибко слаб.
Таких, как он, в плену довольно много,
Но Поль всё ж Александра отыскал.

И передал письмо ему украдкой,
И попросил немедля дать ответ.
Стоял и ждал пред полевой палаткой,
В которой брезжил от лампады тусклый свет.

И мне поведав жгучие детали,
Как в благодарность вытащил письмо:
«Письмо написано рукою Александра».
И, поклонившись, просто вышел вон.

А позже я Мари рапортовал
Под чашку чая в личном кабинете.
И тут уж сам письмо сие читал,
Слова перебирая в слабом свете.

Глава 15

Ответ Александра Мари:

Имею честь я вам писать,
Моя дражайшая подруга.
Быть может, свидимся, как знать,
Я истощён и чуть напуган.

Я выдержу, коль вам угодно
Со мной продолжить жизни путь,
Ведь жизнь моя в руках у Бога,
А Он поможет как-нибудь.

Казнят меня иль нет, не знаю,
Мне ничего не говорят,
А может, просто обменяют,
И я тогда вернусь назад.

Тот почтальон, хоть он и враг,
Но человечнее других,
Письмо мне ваше передал
И тихо спрятать попросил.

Как будет мой ответ готов,
Он тут же переправит вам.
Я не страшусь своих оков,
Я также не страшусь и ран.

Я лишь за вас, за вас боюсь,
А также боле вас не встретить,
Но видит Бог, я продержусь,
Раз нужен вам на этом свете.

Любовью вашей я пропитан,
И это смысл дальше жить,
Я вас люблю, люблю взаимно,
И дай Господь нам вместе быть.

Искренне Ваш, Александр.

Глава 16

«Аркадий Апполонович, спасибо»
Раздался тихий нежный голосок,
А с сердца моего упала глыба,
Сметённая прочтеньем жданных строк.

«А "папинька" язык не повернётся?
Раз Апполоныч, так тому и быть»...
Мари тут улыбнулась, словно солнце,
На то, как я изволил пошутить.

«Прошу прощения, о милая Мари,
Что в нетерпеньи сам читал посланье.
Ох, недостойно, как ни посмотри,
Читать чужие томные признанья».

И стало стыдно старческим сединам,
Что не сумел желания сдержать,
Что любопытство нож воткнуло в спину,
И взором в пол, и взгляда не поднять.

От службы к службе до изнеможенья,
И сон уж не идёт в пылу страстей,
И мозг настроен видеть продолженье,
Сплетение двух любящих людей.

Вопросы и ответы, быль и небыль,
Хоть разорвись на части в суете,
И на коленях благодарность Небу,
Что держит весь процесс в своей узде.

Луна укрылась серым одеялом,
И шумный гарнизон почти затих,
Мари свой чай неспешно допивала,
А я в углу разглядывал триптих.

За веру сотни душ уходят в вечность,
За Родину бойцы стоят стеной,
Круговорот судьбы и бесконечность,
Ну а на завтра вновь смертельный бой.

Мороз ударил жарче авангарда,
Противник в отступление спешит,
Достойная, заслуг его, награда,
Пришёл с мечом и вскоре пал на щит.

И гнать туда, где солнце на закате,
Под зад подталкивая пушечным ядром,
И распылить позыв французской знати,
Что на Россию можно с топором.

На ваш топор ответит вой картечи,
На ваш кинжал отточено копьё,
И так всегда, от сечи и до сечи,
Мы кровью возвращаем вновь своё.

А вечный враг, зализывая раны,
Нам улыбнётся, будто старый друг,
И вновь поход сигналят барабаны,
Кровопролития суля нам новый круг.

Умом не распознать благие цели,
С которыми нас прёт уничтожать...
Они не много в этом преуспели,
Но научились резво убегать.

А убегая, выжженное поле,
Бесчинства, смерть и боле ничего,
И тешатся страданию и боли,
Не видя дальше носа своего.

Тевтонцы, турки, сколько их там было,
И все умылись кровию своей,
Российская земля непобедима
На веки вечные и до скончанья дней.

Глава 17

Второе письмо Мари Александру:

Пишу письмо, ах, право, всё не ново.
Но кто же знал, что так вот всё пойдёт?
Слова томятся, зная, что не скоро
До их прочтенья очередь дойдёт.

Но я пишу, надеждою хранима,
Но я пишу, хоть выше моих сил,
И слёзы капают на лист неторопливо,
Мгновенно остужая жаркий пыл.

Вы живы, знаю, друг мой ненаглядный,
Вы живы, остальное всё вода.
И ныне я у вас прошу пощады,
Уйдёт ненастье, сгинет суета.

Вернитесь, умоляю, заклинаю,
И так прошу, как воздуха глоток,
Поверьте, здесь без вас я погибаю,
И вновь пишу, и снова я мараю
Бумагу неуёмной волей строк.

Но где взять силы, волю и терпенье,
Чтоб не сойти мне с ясности ума,
И телу чтоб пришло отдохновенье,
Ах, что пишу, не знаю и сама.

Уж поздний час, и путаются мысли,
И сил писать уж не достать рукам.
Мой милый Александр, бойтесь выси,
Не след тянуться ветру к небесам.

Я буду здесь, как прежде, дни считая,
Как прежде верить, искренне любя.
Письмо моё, как птица, улетает
Туда, где вы живёте без меня.

Ваша Мари.

Глава 18

«Мне без того пред вами неудобно,
А вы и дальше продолжаете стыдить.
Я слишком стар для этих дел любовных,
Что даже нет желанья говорить.

Но по-отечески я вами восхищаюсь
И Господа за вас всегда молю.
И что бы в этой жизни ни случалось,
Всегда вас поддержу, как дочь свою.

Вы, деточка, устали, отдыхайте.
Какой нам прок двоим валиться с ног?
Всё будет хорошо, не сомневайтесь.
Уйдут печали, что вода в песок».

Я проводил Мари к её покоям
И на ночь нежно в лоб поцеловал.
В морозном небе яркою звездою
Господь привет нам смертным передал.

Остановилось время на мгновенье,
Как будто нет ни боли, ни войны.
Смотрю на небо сам себе не веря,
Отвык уже от этой красоты.

Глазами Господа всегда считал я звёзды
И глядя в них всегда благоговел.
И в этом свежем воздухе морозном
В какой-то миг вдруг что-то я узрел.

Мне показалось, будто в белой дымке
Печальный ангел голову склонил.
И будто он свои расправив крылья,
Мне что-то важное всем этим говорил.

Предупреждает или предрекает?
Я не умею знаки трактовать.
А мозг сейчас всё меньше понимает.
Пойду-ка я к себе и лягу спать.

Виденья в перегруженном сознаньи
Как врач всегда считаю не к добру.
Пока что всё за гранью пониманья,
А значит и не вспомню поутру.

Хоть стоило, но я-таки не вспомнил,
Привычно погрузившись в кучу дел.
Туда-сюда в пространстве многослойном,
И всё, что должно, сделал и успел.

Громят врага лихие кавалькады.
Жива Россия, славится престол.
И только шлейф гниения и смрада
Так за врагом, что след за кораблём.

На расстоянии дневного перехода,
По нашим меркам рядом, за углом.
Но в этой «речке» ни моста, ни даже брода,
Чтоб пленным вновь увидеть отчий дом.

Письмо отправлено с достойным нашим Полем.
Он стал мне другом в этой суете.
Обязан положением и волей
Не только мне, а равно и себе.

Придатель ли наш Поль? Я не считаю.
Да мало ли таких, да пруд-пруди.
Он жизнь свою как благость принимает,
А также видит, что и мы здесь не враги.

Глава 19

Увидеть бы, что ждёт за поворотом
Дороги, называемой «судьба».
Упрёшся ль носом в топкое болото
Иль путеводный свет от маяка?

Гадая, ты не сыщешь откровений,
Пока сей миг ты сам не проживёшь.
И только лишь тогда придёт прозренье,
В каком лесу дремучем ты живёшь.

Каким ты был в совсем недавнем прошлом,
Что смог, а что не смог, но жизнь идёт.
Себя узрев в рутине суматошной,
Ты принимаешь этот поворот.

И, видя день, теперь уж знаешь точно,
По чём вчера болела голова.
И тут, в конце концов, ты ставишь точку
И ждёшь забвенно нового утра.

Меня призвали к высшему начальству,
Со мной хотят, как видно, говорить.
И по подсчётам дат могу поклясться,
Что Поль назад уж день как должен быть.

Хотя тут вряд ли что-то угадаешь.
С молитвой терпеливо ждать да ждать.
И в тот момент, когда не ожидаешь,
Случилось сокровенное узнать:

Парламентёр возил ещё посланья,
В которых вёлся ясный диалог.
По пленным, чтобы было пониманье,
Чтоб каждый пленный дом увидеть смог.

Договориться как-то об обмене
Иль вовсе всех на волю отпустить.
Французам не видать успех в сраженьях,
Но все, кто выжил, дальше смогут жить.

«Не только Александр там томится,
А там почти две сотни человек.
Их войску самому не прокормиться,
И в горизонте виден был успех»...

Его превосходительство помедлил,
Чтоб я всё смог понять и осознать.
А я сидел, ушам своим не верил,
От радости пытаясь не упасть.

«Так, стало быть, мы ждём ответ французов,
Когда всё это можно воплотить,
Чтоб наши воины для них не стали грузом,
Которых тоже надобно кормить?»

Его превосходительство продолжил:
«Да в том и перец, в том она и соль.
Ведь человек пред Господом ничтожен.
Всё остальное вам расскажет Поль»...

Глава 20

Я в личный кабинет направил стопы,
Ведь Поль с докладом приходил туда.
На лбу вдруг проступили капли пота.
Ох, чует сердце, близится беда.

Мари ждала привычно в час вечерний,
Заваривая чай для нас двоих,
А также добавляя трав лечебных,
Ведь я хоть врач, а всё ж таки старик.

Я добежал к Мари хмурнее тучи.
Почти что следом Поль явился к нам.
Я видел взгляд тяжёлый и зовущий,
Что сердце прямо рвёт напополам.

Он начал медленно, спокойно, монотонно,
Глаза стыдливо к низу опустив.
«Прошу прощения», — сказал он очень скорбно,
А я сидел дыханье затаив.

«Второго дня казнили Александра,
И я об этом искренне скорблю.
Он принял смерть достойно, очень храбро,
В последнем вздохе прошептав: «Я Вас люблю».

Казнили всех, не ведая пощады,
Не разбирая званий и чинов.
И в марш на запад двинулись отряды,
Сметая нас, как вражеских послов.

Голодные и злые до предела,
Депешу разорвали и сожгли.
Сказали, здесь у них нет боле дела,
И словно стадо пешими ушли.

Я видел Александра накануне,
Он передать успел для вас письмо.
Все действия, слова пропали втуне...»
И он достал, обвязаны тесьмой,

Те письма, что писала Александру
Мари, когда надеждою жила,
А также то, что сам успел отправить
В последний час последнего утра.

И Поль умолк, отдав листки Марии.
И тишина вдруг стала гробовой.
В момент, когда часы для нас застыли,
С поклоном удалился наш связной.

«Ах, деточка...» — вот всё, что смог сейчас я
Промолвить пересохшим языком.
На голову упавшее несчастье
Не сразу осознаешь, но потом.

Мари держала письма как икону.
Не сомневался в святости и я.
И взгляд Мари пустой и отрешённый
Сжигал меня сейчас сильней огня.

Ах, вот же как бывает, Боже Правый,
Ведь раньше не умел я сострадать.
Я не умел ни чувствовать, ни плакать,
А мог лишь равнодушно наблюдать.

За время, что Мари со мной здесь рядом,
Я словно умер и родился вновь.
Я изменился разумом и взглядом,
Сквозь сердце пропустив её любовь.

Вдруг душно стало, воздух стал тяжёлым,
Что лёгкие не может наполнять.
Ну а Мари рыдала в полный голос.
Я поспешил скорей её обнять.

Утешить не получится, извольте,
Лишь только по-отцовски поддержать.
Мари, что птица, сбитая в полёте,
Ко мне на руки стала оседать.

«Ну-ну, дитя...» — сказал я, запинаясь,
Ладошкой гладя голову Мари.
Как малый отрок в ситуации теряясь,
Через окно смотрел на блеск зари.

Глава 21

Второй и последний ответ
Александра Мари:

И снова день унылый и постылый,
И счёт потерян, сколь уже я здесь,
Но нашей встречи миг неповторимый
Стучит в груди биеньем двух сердец.

Я знаю, вы устали ждать и верить,
Но что поделать, подлая война...
Так выпало на нашем поколеньи,
И этот крест мы пронесём сполна.

Отечество томится, люди гибнут,
Но всё ж есть место искренней любви,
Лишь силы войск уйти врага сподвигнут
Туда, где остывает свет зари.

За то, что так пишу, не знаю право,
Какие пытки завтра будут ждать,
Но дни без вас — чудовищная яма,
А веру никому не отобрать.

Лишив меня моей единой жизни,
Не сможет враг Отечество сломить,
Я не тянусь в простор небесной выси,
Но честь мне не позволит отступить.

Я вам пишу, не ведая, что дале...
Я вам пишу, поймёте ль вы меня?
Я радуюсь, что чувства не пропали,
Я радуюсь и, искренне любя,

Читаю ваши письма, видя в строчках
Следы от слёз, а значит, всё не зря!
Устами обожгу ваш ровный почерк,
Теплом согретый вашего огня.

Навсегда ваш, Александр.

Глава 22

«Аркадий Апполонович, беда,
Аркадий Апполонович, пойдёмте»...
Схватив за руку, тянет медсестра
Поймав меня на утреннем обходе.

Тревожен шёпот, слёзы не унять,
И глас дрожит за всхлипом и рыданьем,
А я ни слова не могу понять,
Но ковыляю с истовым стараньем.

Вот комната Мари, и сердцу холод.
Остановился и зайти боюсь.
В дверном проёме отодвинув полог,
К стене прижался, словно жалкий трус.

И ноги не идут, глаза не видят,
А в голове как будто грянул гром.
Стоял у входа в скорбную обитель,
В скупом убранстве лишь кровать да стол.

А на кровати тело как живое.
«Ах, бедная Мари, ну как же так»?
Моя душа не знала столько горя.
Поверить в это не могу никак.

Упавши на колени, я заплакал,
Как никогда не плакал в жизни сей.
Пришла, как видно, для меня расплата
За все грехи, что делал между дней.

Не уберёг, не уследил, не удержал,
А всё, что делал, делал, видно, мало.
Теперь в груди пылающий пожар,
И кровь напором сердце разогнала.

Я дочь обрёл и тут же потерял.
Не будет никого уж в жизни ближе.
И жарче чувств доселе я не знал,
За что сейчас себя и ненавижу.

Не сложно проглотить пилюлю с ядом,
Сложнее с болью научиться жить,
Принять, что никогда не будет рядом
Того, кто может искренне любить.

Моя Мари покончила с собой.
Зачем же, девочка, кому тут стало легче?
На душу-то, на душу грех какой!
Чего уж тут, она теперь далече.

А на столе листками письма веры,
В которых жизнь надеждою полна,
В них чистота, и нет ни капли скверны,
И ровным почерком лежат на них слова.

На Небе для влюблённых есть места,
Господь их не разлучит, не посмеет,
Где будут вместе раз и навсегда,
Иначе смысла всё, что было, не имеет.

Я так хотел бы попросту не знать
Ни о Марии, ни об Александре.
Осталось сердце болью наполнять
В остаток дней, дней скорби и печали.

И письма эти бережно храня,
Я этой повестью скажу о том, как жили,
О том, как без возможности обнять
Они смогли любовь свою не потерять,
Любили и любимы были.

Конец