Ян Жижка

Пролог: Два глаза

Первый глаз он потерял в детстве. В драке за мостом через Лужницу. Камень, пущенный чьей-то умелой рукой, вошел точно в глазницу. Мать потом плакала и говорила — несчастный случай. Отец, кузнец, только хмурился и молчал. Сам Жижка не помнил боли. Он помнил только удивление: мир стал плоским.

Второй глаз он потерял под Раби. Осень 1421 года. Осада замка панского сволочного отродья. Он стоял в первой цепи, подгонял цепников с палицами. Арбалетный болт не свистел — он просто приходил. Удар в лицо был такой силы, что Жижку развернуло и бросило на землю. Болт раздробил скулу и застрял где-то глубоко, в мясе и костях.
Полевой лекарь, бывший монах-расстрига по прозвищу Ржавый, ковырялся в его лице долго. Жижка лежал на телеге, вцепившись здоровой рукой в гнилую солому, и молчал.
— Сейчас горячо будет, гетман, — прошамкал Ржавый, доставая из углей прут.
Жижка молчал. Когда запахло паленым мясом и мир взорвался белой вспышкой, он даже не дернулся.
Ржавый, закончив, вытер руки о свою рясу.
— Ты, — вдруг хрипло сказал Жижка. — Ты почему меня гетманом зовешь? Я теперь даже воевода никчемный.
Ржавый посмотрел на кровавое месиво, которое было лицом самого страшного человека в Чехии, и перекрестился:
— А вы, пан, не глазами воюете. Вы нутром.

---

Судомерж, 1420 год

Дождь лил третьи сутки. Промокло всё: люди, лошади, порох, сама земля, которая превратилась в кисель, засасывающий подковы.
В шатер к Жижке, сгорбленному над столом, вошел не священник, а его племянник и порученец, Вацлав. Мальчишка дрожал от холода.
— Стриц, — позвал он по-родственному. — Не спишь?
— Нет.
— Чего думаешь?
— Думаю, что завтра они попрут. И увязнут. Вся их конница.
— А мы?
— А мы их будем бить с возов, пока они барахтаются. Потому что дураки. Потому что рыцарям лень слезть с лошади и подумать.

Вацлав помялся.
— Стриц, а страшно? В атаку идти?
Жижка медленно, с хрустом, повернул шею в сторону голоса. В пустой правой глазнице, прикрытой черной повязкой, была тьма. Левый, мутный, напряженно всматривался куда-то сквозь племянника.
— Ты видел, как тонет лошадь в болоте? — спросил он тихо. — Она не кричит. Она смотрит. С такой обидой, будто ты её предал. Я завтра увижу, как тонут люди. Сотнями. И послезавтра. И через год. Это и есть страх, Вацлав. Не когда тебя убьют. А когда ты видишь, что ничего не меняется. Иди проспись.

Утром, при Судомерже, рыцарское войско увязло в грязи, как и предсказывал слепой старик, а цепники Жижки вышли из-за вагенбурга и добивали их, как сомов, на мелководье.

---

После битвы

Вечером того же дня Жижка стоял, опираясь на плечо Вацлава, на краю поля. Внизу дымилось. Сотни людей, мешая своих с чужими, стаскивали тела в общую яму. Священники в грязных ризах бегали между ними, тыча крестами, не успевая отпевать.
Подъехал закопченный сотник Гевлич.
— Гетман, подсчитали. Наших без малого двести. Тех — тысячи полторы, может, две.
— Хорошо, — сказал Жижка пустотой. — Своих — в братскую могилу у часовни. Отпой как следует.
— А тех? — Гевлич кивнул на поле.
— Тех закопай тут же. Свали в кучу и закопай. Нечего землю плодить.
Гевлич уехал.
— Стриц, — тихо спросил Вацлав. — А чего ты не радуешься? Победа же.
— Победа, — эхом отозвался Жижка. — Запиши в летопись: «Судомерж. Победа великая над панами». И всё.
— А почему всё? — не понял мальчишка.
Жижка помолчал. Ветер донес запах паленого мяса и прелой листвы.
— Потому что, Вацлав, пахнет всегда одинаково. И кровь, и грязь, и страх — один запах. Я его уже двадцать лет нюхаю. А глазами я это видеть перестал еще вчера.

---

Кутна Гора, 1421 год

Пленного рыцаря привели к повозке Жижки поздним вечером. Немец, в дорогих, но измятых доспехах, стоял, гордо задрав подбородок, и демонстративно смотрел поверх головы сидящего в повозке старика.
— Ты чего вылупился? — спросил Жижка по-немецки, чисто, но с грубым крестьянским выговором. — Думаешь, если я слепой, то дурак?
Немец вздрогнул.
— Сколько вас в городе?
— Иди к черту, еретик.
Жижка не обиделся. Он прислушивался. К голосу. К дыханию.
— Врешь, — сказал он спокойно. — Дышишь, как заяц. Боишься, что пытать буду. Не буду. Скажи просто: много вас или мало?
Немец молчал, сглатывая.
— Ладно, — вздохнул Жижка. — Уведи его, Вацлав. Кормить дать и спать. Завтра выпустим.
Когда пленного увели, Вацлав удивился:
— Стриц, ты ж хотел узнать, сколько их?
— Узнал.
— Как?
— Когда он сказал «иди к черту», голос был высокий. Если б их там была тьма, он бы гаркнул басом, с вызовом. А он пискнул. Значит, боятся. Мало их там. Тыщщи полторы, не больше.
Через три недели Кутна Гора пала от голода. В ней было тысяча двести защитников.

---

Немецкий Брод, 1422 год. Зима

Ян Жижка сидел в своей повозке, укутанный в тулупы. Вокруг выли метели. Недавно он простудился и кашлял так, что, казалось, ребра трещат.
— Читай донесения, — прохрипел он писарю.
Писарь, молодой студент из Праги, начал читать сухие сводки: кто пришел, кто ушел, сколько зерна, сколько фуража.
— Стой, — перебил Жижка. — Ты чего шепчешь?
— Я не шепчу, гетман.
— Врешь. Голос у тебя дрожит. Боишься меня?
Писарь молчал.
— Зря. Я не страшный. Я просто старый и больной. Скажи, Вацлав где?
— Уехал, за подводами.
— А-а. Один я остался. Садись ближе.

Писарь несмело присел на край повозки.
— Грамотей, — сказал Жижка. — Скажи мне, как философы твои ученые объясняют: почему человек живет?
— Ну... — замялся студент. — Ради спасения души. Ради Бога.
— Глупость, — отрезал Жижка. — Я вот всю жизнь воюю. Во имя Чаши. Во имя правды Божьей. А сейчас лежу тут, слепой, мокрый, кашляю. И не знаю: я это делал, потому что Бог велел, или потому что злой был, как черт, и бить людей любил?
Он замолчал, слушая вой ветра.
— Ты думаешь, я герой? — спросил он вдруг. — Нет, парень. Я просто ослеп рано. И вместо глаз у меня стала злость. Она меня и ведет. А Бога я не вижу. Ни одним, ни другим глазом.

---

Конец. Окрестности Пршибислава, 1424 год

Он умирал долго и, как всегда, молча. Чума выжигала его изнутри, но он не стонал. Только просил, чтобы его вывозили из лагеря, подальше от кашляющих людей. Не потому, что боялся заразиться — боялся, что сломается, закричит, если будет слушать, как умирают его дети.

Накануне смерти он велел вывезти себя на холм, к границе поля.
— Ветер откуда? — спросил он Вацлава, который не отходил от него.
— С запада, стриц.
— Значит, там Прага. Гордые пражане... — он усмехнулся одним углом рта. — Ненавижу их. И люблю. Всю жизнь за них воюю.

Вацлав заплакал.
— Ты чего, глупый? — Жижка нашарил его голову холодной, сухой ладонью. — Не плачь. Я свое отвоевал.
— Стриц, может, священника?
— Не надо. Я с Богом в расчете. Я ему столько душ отправил, что он мне теперь должен. Пусть сам теперь воюет.

Он замолчал надолго. Солнце село за Прагой, которую он не видел.
— Вацлав, — позвал он вдруг твердым голосом.
— Да, стриц?
— Ты запиши... Нет. Просто запомни и расскажи внукам. Мы делали это не ради золота. Не ради земли. Мы делали это, потому что иначе нельзя. Потому что если не мы, то кто? А теперь всё. Я пошел.

К утру он не дышал. Говорили, что перед самой смертью он вдруг открыл свой единственный глаз и посмотрел прямо на небо. Или на поле. Никто не знает, что он там увидел. Может, в первый раз за много лет — себя.

---

Эпилог

Через сто лет император велел снести часовню в Чаславе, где покоился прах Жижки. Останки гетмана выбросили, а череп, говорят, забрал какой-то немецкий наемник, чтобы делать из него чашу — в насмешку над гуситами. Но чаша не держала вино: оно всякий раз становилось красным, как кровь.

А старики в Таборе шептали, что в ночь перед большой бедой на холмах появляется всадник на белом коне, без глаз, и смотрит в сторону Праги. Ждет, не повторим ли мы его ошибок.