3. Переложение 3-ей книги с помощью ИИ. Боккаччо

3.  Переложение 3-ей книги с помощью ИИ.  Боккаччо
(Исходник, свои тексты, которые перелагаются, здесь не привожу, слишком их много; желающие сами могут их отыскать, я буду двигаться последовательно, каждый следующий автор будет  перелагать следующую группу текстов... К тому же, эти переложения предлагаются единственно для восхитительного и беззаботного развлечения, во славу  остроумия и ради приколов)



1.

Новелла первая

О том, как монах Филиппо искал Бога в вертикальной плоскости, но нашел утешение в горизонтальной, и что из этого вышло

В славном городе Флоренции, где даже камни, кажется, дышат интригами, жил молодой монах по имени Филиппо. Был он столь ревностен в вере, что дни и ночи напролет пытался убедиться в существовании Господа, для чего беспрестанно вертелся волчком, то в горизонтальной, то в вертикальной плоскости, чем немало пугал прихожан.

— Так я высекаю искру из кремня души своей! — кричал он, падая с амвона.

Настоятель монастыря, отец Дженнаро, глядя на это, лишь вздыхал: «Эх, Филиппо, парадокс — это хорошо, но не забывай, что и у покоя есть свои занятия».

Однажды, вконец измотав себя поворотами, Филиппо упал без сил в саду. И тут явилась ему не дева Мария, а юная синьорина Лизетта, дочь булочника, которая искала потерявшегося козленка.

— О, святая простота! — воскликнул Филиппо, глядя на нее. — Ты — тот самый долгий путь домой, о котором я грезил!

— Какой еще путь? — удивилась Лизетта. — Вы, святой отец, похожи на половую тряпку, которую выжали и забыли на солнце. Пойдемте, я напою вас козьим молоком.

Филиппо, который еще недавно клеймил «попсу» за легкомыслие, покорно поплелся за ней, перебирая полуватными ногами. С тех пор он утверждал, что обрел Бога в лице Лизетты, а его знаменитый трактат «О совлечении ветхого человека» был переписан булочником на рецепты сдобных булок с корицей.

Новелла вторая

Как почтенный мессер Гвидо пытался составить список на пир, но попал в список усопших, хотя и ненадолго

В те времена, когда чума собирала богатый урожай, а веселье было лучшим лекарством, мессер Гвидо, известный скряга и педант, задумал дать великий пир. Собрались лучшие повара, фокусники и куртизанки, но войти в зал никто не мог.

— Пардон, синьоры! — кричал мессер Гвидо, нервно потирая руки. — Сначала сверка со списками! Я должен быть уверен, что вы все в списке!

Три дня и три ночи уточнялись списки. Гости, покрываясь пылью, сидели на корточках у ворот. «Я в списке, мессер!» — «А вы проверьте у Марьи Иванны, то есть, у синьоры Фьоретты, она ведала последними согласованиями!» — «Да чтоб ты подавился своим списком!» — рыдали голодные красавицы.

На четвертый день, когда списки наконец сошлись, мессер Гвидо, взглянув на итоговый пергамент, удовлетворенно вздохнул, сел в кресло и… почил от счастья. Так он из списка приглашенных мгновенно переместился в список великих усопших.

Гости, прознав про это, взломали двери и, дабы не пропадать добру, съели все угощение, выпили все вино и переспали со всеми фокусницами. А тело мессера Гвидо, посадив в кресло, выставили на балкон — для острастки других бюрократов.

Новелла третья

О двух полуслепых супругах, которые всю жизнь искали друг друга в темноте и нашли, только когда оба упали в колодец

В славном городе Сиене проживали синьор Беппе и синьора Наннина. Оба были людьми добрыми, но, как говорили соседи, «полуслепыми». Не глазами, а душой. Синьор Беппе видел в людях только деревья, а синьора Наннина в темноте различала лишь огоньки, да и то далекие.

Поженили их родители, думая: «Авось, двое полуслепых хоть вдвоем-то что-то увидят». Но вышло хуже. Беппе, чтобы не потерять жену из виду, ходил крайне медленно, да так, что трава под ним расти переставала. Наннина же, боясь резких движений, замирала столбом при любом сквозняке.

— Беппе, не маши руками, я тебя теряю из фокуса! — кричала она.
— Наннина, не дыши так громко, у меня от этого ветра в глазах рябит! — отвечал он.

Они жили душа в душу, но в полном одиночестве. Даже в собственной постели они ощупывали друг друга с опаской, боясь, что это не родная половина, а чужой, подброшенный поленом.

Их свобода была столь мала, что однажды, пытаясь одновременно чихнуть, они оба покачнулись и свалились в соседский колодец. Там, в кромешной тьме, они наконец обрели покой и, сидя на мокром дне, впервые за долгие годы увидели друг друга такими, как есть — двумя мокрыми курицами. Говорят, их счастью не было предела, и они отказались вылезать, мотивируя это тем, что наверху слишком темно.

Новелла четвертая

Как проказливый мальчонка-дьяволёнок одурачил ученого доктора Грамациана, доказав, что и на малом пятачке может закрутиться целая карусель

Доктор Грамациан, муж ученый и важный, возвращался домой и увидел у отхожего места с буквой «М» стайку мальчишек. Самый мелкий из них, подслеповатый с виду, забавлял компанию, передразнивая прохожих.

— Откройте дверь, это мужичок! — пищал он тонким голосом.

Доктор, который как раз писал трактат «О градациях пошлости в человеческой природе», решил провести эксперимент. Он подозвал мальчонку и спросил:

— Скажи-ка, отрок, на сколько процентов, по-твоему, пошл вот этот проходящий мимо синьор?

Мальчонка прищурился, сплюнул сквозь зубы и выдал:

— Тот, в плаще? Да он, ваша милость, банален на все девяносто пять! А вон тот, с кувшином, — на восемьдесят пять, не больше. А вот вон та синьорина, что стирает белье, — всего на шестьдесят пять, почти святая!

Доктор ахнул, достал табличку и записал. Потом, подумав, спросил:

— А я? На сколько пошл я?

Мальчонка оглядел его с ног до головы и весело заявил:

— Да вы, дяденька, сами процентов на сорок такой же пошляк, как и все!

Доктор пришел в ярость и прогнал мальчишку. Но ночью ему не спалось. Он ворочался и думал: «Девяносто пять, восемьдесят пять, шестьдесят пять… Где же истина? Где же тот самый ноль?»

А мальчонка той же ночью залез в его сад, нагадил в его новый башмак и утащил табличку с записями, чтобы завернуть в нее жареную рыбу. Ибо в жизни, в отличие от теории, всегда есть место маленькой, но остроумной пакости.


2




Новелла первая

О том, как один флорентийский юноша, возомнив себя великим актёром, пытался изобразить высокие чувства, но был посрамлён собственной душой, которая отказалась участвовать в этом фарсе.

Жил во Флоренции молодой человек по имени Лепорелло, слывший большим искусником в лицедействе. Однажды знатная синьора, наслышанная о его таланте, попросила его сыграть монолог о муках неразделённой любви, да так, чтобы все зрители прослезились. «Я изобразжу вам такие страсти, — похвалялся Лепорелло, — что каждая матрона кинет мне в кошелёк по флорину!»

Он вышел на подмостки, воздел очи горе, прижал руку к сердцу и начал вещать столь сладко, столь жалостно, что женщины в первом ряду уже достали платки. И вдруг юноша запнулся на полуслове. Он почувствовал странную пустоту внутри — словно ветер гулял по закромам его души. Он пытался изобразить бурю, но внутри него был полный штиль.

Вечером друзья спросили его: «Отчего ты замолк, Лепорелло? Ты так прекрасно начинал!» На что юноша с грустью ответил: «Друзья мои, играть высокие чувства легко, когда их нет. Но если бы у меня была настоящая боль, я бы просто сидел молча у очага и грыз сухую корку, ибо настоящая страсть не терпит суфлёра. А тот, кто корчит рожи на публике, либо пуст, либо лжёт, либо, на худой конец, метит в святые, что, согласитесь, одно и то же».



Новелла вторая

О двух приятелях, которые так боялись обидеть друг друга, что в конце концов разругались вусмерть, не сказав ни единого грубого слова.

Два купца, Беппо и Франческо, славились во всей округе своей изысканной вежливостью. Встречаясь на улице, они раскланивались так низко, что задевали головами булыжную мостовую. «Как ваша дражайшая супруга?» — «Благодарю, она всё хворает». — «Ах, как я огорчён! Передайте ей мои глубочайшие соболезнования по поводу здоровья!» — «Непременно, а как ваш виноградник?» — «Сгнил весь, проклятый!» — «Какое несчастье! Я так за вас рад, что вы это пережили!»

И вот однажды они сели ужинать в таверне. Беппо подумал: «Франческо, кажется, смотрит на мою жареную куропатку слишком уж масляными глазами. Наверное, он голоден, но из вежливости не просит. Надо предложить». А Франческо тем временем думал: «Беппо, кажется, хочет моё вино, но стесняется попросить. Надо налить». И весь вечер они пододвигали друг другу еду, отказывались, кланялись, улыбались и препирались: «Кушайте, прошу вас!» — «Нет, только после вас!»

В конце концов, когда подали счёт, каждый хотел заплатить за двоих. Они выхватили кошельки, покраснели, начали толкаться и так увлеклись взаимной любезностью, что подрались. Беппо разбил Франческо нос, а Франческо вырвал у Беппо клок волос. Расстались они злейшими врагами, так и не поняв, из-за чего, собственно, сыр-бор. Ибо, как говорил мудрец, лучше уж честно обозвать ближнего ослом, чем, рассыпаясь в комплиментах, незаметно выколоть ему глаз веером.




Новелла четвёртая

О том, как хитроумный Пилат пытался на Страшном суде свалить вину на тещу и сквозняки, но был уличен собственным сновидением.

Как известно, после смерти душа Понтия Пилатова никак не могла найти покоя. Она являлась на Страшный суд, таская с собой ворох объяснительных записок. «Ваша Честь, — лепетал Пилат, — это всё тесть! Это он сказал, что Иисус опасен для карьеры! А тут ещё погода стояла дождливая, сквозняки задували, у меня мигрень разыгралась, кровь в голову ударила… А народ! Вы не знаете этот народ! Они кричали "Распни!" так громко, что я не слышал собственной совести. И вообще, я человек застенчивый, стеснительный, воспитанный, мне бы на веранде посидеть, на оливы посмотреть…»

И вот однажды приснился Пилату сон, будто сидит он на той самой веранде, а мимо проходит Христос с курочкой под мышкой. «Куда это ты, учитель?» — спрашивает Пилат. «Да вот, — отвечает Христос, — несу курочку одному знакомому. Он всё думает, что я долгий путь домой, а сам уже дома, просто дверь за собой закрыть боится». Тут курочка выскользнула, хлоп — и снесла яичко прямо Пилату на колени, да не разбилось! Пилат проснулся в холодном поту и понял: на Страшном суде все его теории — как яйца всмятку — только что не разбиваются от его собственного упрямства и желания покоя. С тех пор он перестал искать оправдания и просто пошёл мыть пол на вокзале, где его никто не узнавал, а работа была понятной и честной.




3




Новелла первая

О том, как проницательный Мазо не распознал лиходея, ибо тот не носил мундира

В славном городе Флоренции, где даже камни, кажется, следят за порядком, жил-был блюститель закона по имени Мазо. Каждый день он выходил на площадь с таким важным видом, словно нес на плечах не просто плащ, а все тяготы республики. И всякий раз, завидя Мазо, добропорядочные граждане начинали поправлять на себе камзолы и с удвоенным рвением креститься при виде каждой церкви.

Но случилось однажды, что Мазо занемог животом и не вышел на дежурство. И в тот же день на той же площади ловкий проходимец Ландруччо обчистил карманы трех зевак, заглядевшихся на жонглеров. На следующее утро Мазо, чувствуя себя лучше, вновь стоял на посту. Он зорко всматривался в толпу, выискивая злоумышленников по угрюмому виду и лихорадочному блеску в глазах.

— Будь я проклят, — сказал он вечером жене, — преступников нынче не видать. Видно, чума всех прибрала.

— А как же кошелек Пьеро? — спросила жена.
— То шалость, — отмахнулся Мазо. — Настоящий злодей всегда заметен. У него должна быть звериная морда и натруженные руки.
— Но кто же тогда украл?
— Верно, какой-нибудь заезжий циркач, — зевнул Мазо и отправился спать с чистой совестью.

Так и повелось во Флоренции: преступники попадались на дороге не реже, чем грязь под ногами, но никто их не трогал, ибо без особого мундира и без зверской рожи — как их узнаешь? Легче простого.



Новелла вторая

О хитроумной Моние, которая избавлялась от проклятого ящика пуще, чем от чумы

В те дни, когда в домах флорентийцев поселилось дьявольское изобретение — говорящий ящик, который показывал разные соблазнительные картины, — жила благочестивая вдова Мония. Сын ее, вернувшись из Рима, притащил эту штуковину в дом, и Мония возрыдала:

— Уберите эту мерзость! Она отвлекает от молитв и помыслов о спасении души!

Сын, привыкший к материнским капризам, отвечал: «Но мы же к вам приезжаем и смотрим его иногда».

Мония же, будучи женщиной не только набожной, но и хитрой, задумала иное. «Уберите этот проклятый ящик! — вопила она громче прежнего. — К тому же, скоро на день рождения я приглашу своих знакомых — верующих. Что они подумают, узрев в моем доме языческое капище?»

Сын, тяжко вздыхая, убрал ящик в чулан. Мония же затаилась, как лиса в норе. День рождения прошел чинно и богоугодно, без единого греховного изображения. Но когда гости разошлись, и сын робко намекнул, что можно бы и вернуть говорящий ящик обратно, Мония всплеснула руками:

— Ах, любезный сын! Ты же видишь, как легко дьявол входит в дом через эту дверцу. Не лучше ли нам оставить её запертой? Ведь я, старая, могу и не выдержать соблазна, а мои знакомые, узрев, что ящик снова на месте, решат, что я лишь притворялась праведницей.

И остался ящик в чулане пылиться, ибо мать, как верно заметил сосед-цирюльник, «рассчитывала большего добиться хитростью, нежели криком». И добилась.



Новелла третья

О синьоре Филиппо, который заглянул в душу к обычным людям и опечалился пуще прежнего

Синьор Филиппо, человек ученый и склонный к меланхолии, возымел обыкновение размышлять о природе человека. Начитавшись древних манускриптов, он вывел теорию о «среднем человеке» и решил, вооружившись ею, как ключом, заглянуть в души простых обывателей.

В первый же день, придя на рынок, он применил свою теорию к мяснику, который отпускал ему грудинку. «Сей муж, — подумал Филиппо, — суть средний человек: корни его глубоки в земле, но крона едва колышется от ветра страстей».

На что мясник, взвешивая мясо, неожиданно подмигнул пробегавшей мимо девице и гаркнул: «Эй, красотка, зайди вечерком, у меня ребрышки свежие!»

Филиппо вздохнул и пошел к сапожнику. Сапожник, человек суетливый и тощий, метался по мастерской, как угорелый, чиня сразу три пары башмаков. «А у этого, — подумал Филиппо, — ствол мотает по ветру, зато корни, верно, цепки».

— Синьор сапожник, — робко спросил Филиппо, — не кажется ли вам, что корни, спускаясь в ад тления, побеждают смерть лишь тогда, когда колышется крона?

— Чего? — переспросил сапожник, не поднимая головы. — Ты про подметку, что ли? Если крона колышется, значит, отклеилась. Приходи завтра.

Вышел Филиппо с базара с тяжестью на душе, ибо знакомство это его не обрадовало. Вместо высоких материй он узрел лишь суету, вожделение и драные подметки. «Видно, — подумал он, — либо теория моя хромает, либо душа у среднего человека устроена куда проще, чем мне бы хотелось, и никакого ада и рая в ней нет, а есть только скидка на грудинку да свежие ребрышки».



Новелла четвертая

О том, как фра Тиберио искал Бога в людях, а нашел одни бревна

Фра Тиберио, монах из монастыря Святого Креста, был известен своей набожностью и любовью к чтению Писания. Особенно часто он повторял слова: «Я в вас и вы во Мне». Однако на практике эта любовь к ближнему давалась ему с трудом.

Выйдет, бывало, на площадь, увидит торговку, которая его обсчитала на прошлой неделе, и думает: «Овца неразумная, бревно в глазу».



4





Новелла первая

О благословенной праздности, или Почему мессер Никколо не брал в руки лиру

В славном городе Флоренции, где даже камни, кажется, ведут меж собой ученые диспуты, жил-был мессер Никколо, человек степенный и разумный. Соседи же его, люди беспокойные, то и дело терзали себя вопросами: как приумножить богатство, как угодить синьоре, как обойти на повороте конкурента. Мессер Никколо, глядя на их суету, лишь посмеивался в бороду.

Ибо имел он твердое убеждение: «К чему терзать ум, если живот полон, а крыша не течет? К чему бередить сердце страстями, ежели ни одна красотка не бросает на тебя томных взоров? Живи се6е в свое удовольствие, и плодом твоей жизни будет благословенный покой».

И в этом покое находил он занятия, достойные мудреца: неспешно перебирал оливки в амфоре, наблюдал, как солнце медленно ползет по мраморному полу, да слушал, как за стеной супруга бранит его за лень. И был он, по его мнению, счастливей любого поэта, что ночи напролет ищет рифму к слову «смерть».




Новелла четвертая

О чудесном сновидении и велосипедисте, что летал над полем

В один из дней, когда солнце клонилось к закату, окрашивая разоренный двухэтажный дом в цвета старого золота и запекшейся крови, одному флорентийскому юноше, по имени Сандро, привиделся удивительный сон.

Будто стоит он на краю бескрайнего, холмистого поля, а по нему, вдоль глубокой борозды, тянет свой велосипед маленький человечек. И кажется Сандро, что поле это столь огромно, а человечек столь ничтожен, что ни за что ему не добраться до другого края, даже если он проедет тысячу таких борозд.

Но вдруг, о чудо! Человечек этот перестал мучительно крутить педали, а легко оттолкнулся от земли и взмыл в воздух. И полетел он не над бороздами, а над самой их сутью, над бескрайностью этого мира, и фигурка его стала не маленькой, а свободной. Проснувшись, Сандро долго лежал с закрытыми глазами, пытаясь понять: то ли велосипедисту было все равно никуда не доехать, то ли он просто понял, что для того, чтобы летать, велосипед вовсе не нужен.



Новелла пятая

О том, как мессер Пьетро отплыл, но не уплыл

Бывает же такое: мессер Пьетро, утомленный дневной суетой и перебранками с женой, решил, что хватит с него этой бренной земли. Лег он вечером на свою широкую кровать, представил, что это лодка, оттолкнулся пятками от воображаемого берега и поплыл в сладкую темноту ночи.

Тело его наполнилось блаженством, берег с его дрязгами показался досадным недоразумением, которое он великодушно прощал. «Пусть этой ночью, — думал Пьетро, — огоньки моего покоя встретятся с огоньками твоей суеты, и все будет хорошо».

Однако, проплыв совсем немного, он с удивлением обнаружил, что не чувствует под собой воды. Понял тогда мессер Пьетро, что заснул он слишком крепко и, как всегда, не доплыл до другого берега, а просто погрузился на дно. «Ну что ж, — подумал философски Пьетро, поворачиваясь на бок, — законы физики суровы: лежа на спине тонуть гораздо труднее, чем стоя на ногах в лучах зари». И уснул он уже по-настоящему, на дне, среди прочих, уставших за день, "коричневых".



Новелла шестая

О бедном студенте и о том, как легко проехать «зайцем», но трудно потом не стать героем

В Падуе, славящейся своим университетом, обучался некий юноша, бедный, но гордый. Звали его Лоренцо. Денег у него вечно не хватало даже на макароны, не то что на наем экипажа до соседнего городка, где жила его возлюбленная.

И придумал он способ: цеплялся сзади к чужим повозкам и ехал так, внаглую, «зайцем», прячась от пыли и глаз возниц. И сходило ему это с рук год, и два, и пять. Он даже начал похваляться перед друзьями своей удалью и смекалкой, называя себя «оголтелым гером больших дорог».

Но, как известно, Господь наказывает не за грехи, а за привычку к ним. Однажды возница, к повозке которого прицепился Лоренцо, оказался не просто скрягой, но человеком с больными зубами, а потому злым, как сотня чертей. Заметив нахлебника, он так хлестанул его кнутом, что бедный студент слетел с подножки прямо в грязь, перепачкав свой единственный приличный плащ, в котором собирался идти на свидание.

И лежал он в этой грязи, понимая, что конфискация его "наворованного" пути случилась, моральные муки от порванного плаща нестерпимы, а то, что казалось геройством, обернулось сущим посмешищем. И подумал он тогда: «Вот она, расплата! Выходит, легко быть героем только тем, у кого совесть, как подметка, стерлась. А у меня, видать, душа еще новая, не разношенная».





5



Новелла первая

О том, как мессер Вовка отправился искать необычное, но по причине собственной инертности едва не лишился штанов

В славном городе Флоренции, где, как известно, даже камни говорят стихами, жил-был юноша по имени Вовка. Нравом он был покладист, словно молодой ягненок, но в этой покладистости крылась такая инертность, что соседи часто путали его с частью пейзажа. Если Вовку просили идти медленнее, он тут же каменел на месте; если просили поспешить — начинал пятиться назад, ибо путал право с левом.




Новелла вторая

О том, как некий мастер строил памятник самому себе, но был спасен упавшей балкой

Во времена, когда Флоренция цвела, а строителей ценили на вес золота, объявился один зодчий. Он долго ходил вокруг пустыря, вникал-вникал головой, а потом и никнул-никнул ею же, придумывая великое сооружение.
— Воздвигну я такой памятник! — решил он. — Не царю Медичи и не папе римскому, а самому себе! Ибо кто, как не я, достоин восхищения?

Он нагородил лесов, натаскал камней и балок. Работал дни и ночи напролет, обнадеженный свыше и отважившийся строить. Горожане дивились: "Что за циклоп там трудится? Не иначе, сам Брунеллески белены объелся!"
Но однажды, когда зодчий уже водружал себе на голову мраморную корону, одна из балок рухнула. Грохот стоял такой, что в соседних домах попадали горшки с базиликом.
Балка упала рядом с мастером, чудом не задев его. Перепуганный зодчий сполз с лесов и, трясясь как осиновый лист, воскликнул:
— Святая Дева Мария! Хорошо, что не на голову! Какое счастье!

С тех пор он забросил стройку и до конца дней своих ходил по городу и радостно повторял всем встречным: "Хорошо, что не на голову!", не обращая внимания на то, что памятник так и остался грудой развалин. А на вопрос, почему он не строит, отвечал:
— Куда мне, инвалиду? Ломать — не строить. Лучше я буду сидеть и ждать лета, чтобы согреть всех своим теплом.

Мораль: иной человек так боится получить балкой по голове, что потом всю жизнь ходит и радуется, что голова цела, не замечая, что самого себя он давно уже потерял в этой суете.




Новелла третья

О том, как монах Бенедикт беседовал со своей душой и чем это закончилось

Жил во Флоренции монах-отшельник по имени Бенедикт, но в миру его звали просто Душа. Был он столь застенчив, что контакт его с людьми походил на общение ежа с ураганом — все колючки сразу вставали дыбом. Из-за своей зажатости он напоминал скомканный лист пергамента, который боится расправиться, чтобы его не исписали глупостями.

Ночами, когда город засыпал, Бенедикт ложился на жесткую лежанку и начинал вести сокровенные беседы сам с собой.
— Душа, — шептал он, глядя в потолок, — я в тебе, а ты во мне. Давай поговорим, ведь днем нас все обижают, только ночью можно отдохнуть и даже легонько поплакать.
Иногда он лежал с таким напряженно-неподвижным лицом, что мыши принимали его за статую и садились ему на нос. Вдруг он взрывался:
— Че?! Че ты сказал, мышь?! — и мыши в ужасе разбегались.

А порой он склонял голову набок и сетовал:
— Жизнь обещала мне пир горой, а что я вижу? Я — настоящий стоик! Стою, как на кресте, себя жалею, других жалею, но как же печально, что все мы, люди, так жалки и ничтожны!
Однажды его услышал настоятель монастыря, проходивший мимо.
— С кем это ты там беседуешь, сын мой? — спросил настоятель.
Бенедикт, смутившись, ответил:
— Это я, святой отец, прячусь. Потому что если я появлюсь, я начну всем говорить такие откровенности, что всем станет жутко неловко и неудобно.
Настоятель подивился мудрости инока, перекрестился и велел подать ему побольше чечевицы, ибо сытый монах молчит, а голый — философствует.

Мораль: кто много говорит с собой по ночам, рискует однажды не услышать дневного колокола, но зато он точно знает, кто его обидел и когда можно поплакать.




Новелла четвертая

О том, как благородная дама в новом пальто отправилась по пустякам и что из этого вышло

В те благословенные времена, когда даже разбойники на дорогах имели понятие о чести, одна знатная флорентийка, славившаяся своей красотой и любовью к роскоши, решила навестить тетушку в предместье. Дело было пустяковое — тетушка занемогла, и надо было отвезти ей горшочек с маринованными угрями.
Дама оделась в новое пальто, сшитое лучшим портным из Лукки, такое яркое, что на него, по слухам, даже птицы садились, принимая за цветущий луг.
Сев в карету, она отправилась в путь. Но на окраине Флоренции, там, где дорога идет через темный лес, на них напали разбойники. Разбойники, увидев столь богатое пальто, ослепли от зависти и, чтобы не мучиться, решили завладеть им немедленно. Завязалась потасовка, в результате которой карета перевернулась и разбилась вдребезги. Благородная дама, увы, погибла на месте, даже не успев пожалеть об угрях.

Когда горожане проезжали мимо на автобусе (ибо во Флоренции уже тогда были прообразы общественных экипажей), они с ужасом смотрели на разбитую карету и тело дамы.
— Глядите! — воскликнул один. — Это же та самая красавица! И в новом-то пальто!
— Вот и езди после этого по пустякам, — философски заметил второй. — Сидела бы дома, целее была бы.
— И пальто бы сберегла, — добавил третий, практичный флорентиец.

Мораль: не всякая дорога стоит того, чтобы надевать ради нее лучшее платье, ибо судьба не смотрит на моду, когда распределяет удары судьбы.



Новелла пятая

О том, как прокуратор Иван Грозный держал совет с Пилатом, а дом тем временем стоял на песке

Жил во Флоренции один почтенный гражданин, которого все звали Пилатом за его привычку умывать руки после любого спора. Мать же его была дамой суровой и властной, за что соседи прозвали ее Иваном Грозным, хотя родом она была из тихой Умбрии.
И вот однажды затеяли они строить дом. Пилат предлагал потихоньку, с молитвой, а мать-Иван Грозный носилась по участку и кричала:
— Фундамент! Фундамент гнилой! Песок! Все рухнет! Надо принимать чрезвычайные меры! Казнить архитектора!

Пилат, чтобы не спорить, нанял рабочих, но те, видя, что хозяин моет руки, а хозяйка рубит головы, сделали все тяп-ляп. Дом стоял на песчаном основании и действительно грозил рухнуть в любой момент.
Однажды к ним зашел сосед, мудрый старик, и спросил Пилата:
— Как ты можешь жить в таком шатком строении?
Пилат вздохнул и ответил, как тот самый древний правитель:
— А разве ты не знаешь, что жизнь моя и так отчасти находится во власти матушки? Что мне какой-то песок?
И в этот момент сверху упала балка (та самая, что чуть не убила архитектора из второй новеллы, но, к счастью, пролетела мимо).

Мораль: когда в доме один умывает руки, а другой рубит сплеча, то единственное, что может спасти обитателей — это вовремя упавшая и, главное, пролетевшая мимо балка.