Кода для старого плёночного Зенита

Объектив — как соломинка в жажде,
Он в толпе утоляет свой зуд.
Ритмы улиц срезает и каждый
Поворот, разворот и маршрут.
Он щелчком вырывает у вечности
Тень улыбки, изгиб, поворот.
В этой пляске наивной беспечности
Он и сам превратился в цейтнот.

Но однажды, устав от синкопы,
От блюющих витрин и реклам,
Он свернул в переулок трущобы,
Где никто не кричал по углам.
Где молчит, подчиняясь ландшафту,
Дребезжанье трамвайных галер,
Он другую увидел правду —
Старика и заросший сквер.

Старичок, как слоновая кость
Весь прозрачный, сидел на скамейке.
Сыпал листья невидимый гость,
И дождинки висели на ветке.
Но глаза старика излучали покой.
Говорили. В них тлела другая эпоха,
Была та, что стала потом Тишиной.
Он был с ней до последнего вздоха.

На скамейке в целлофане пионы
Несвежи, но упрямы, как свет.
Он хранил этот остров влюблённый,
Где её давно уже нет.
Здесь, в глуши, замирали трамваи,
И не слышен был джазовый ад.
Лишь скамейка и он. Лето тает,
И пионы, как старый набат.

Фотограф замер. Щелчок — и готово.
Не прохожий, не джаз, не толпа под окном,
А седое, босое, смиренно-святое,
Что на плёнку ложилось с трудом.
Кадр, где не нужен совсем проявитель,
Где проявилось само бытиё.
Это места пустого хранитель,
Где для времени сбито ружьё.

Он уйдёт, не спугнув это чудо,
Этот сквер, тишину и старьё.
И проявит в душе ту минуту,
Будет видеть лишь только её.
Этот миг, растворился в котором —
Всё и есть. Этот свет. Этот сад.
И в груди зазвучит саксофоном
Тишина, что не просит наград.