ММГ проза

18+


Пролог
Познать мир в себе

Я хочу познать себя и познать мир в себе. Это не просто слова, не пустая мысль в голове, это жжёт внутри как огонь который не потухает. Я один в этой квартире где эхо моих шагов единственный звук. Никто ни звонит, никто не приходит. Одиночество как тяжёлый плащ который я ношу годами и он стал частью меня. Но в нём есть место для этой одержимости, для стремления которое толкает меня на край. Я читаю книги по анатомии, по психологии, страницы жёлтые, испещрённые заметками. Фрейд говорит о подсознании, Юнг говорит о тенях. Но это всё теория. Мне нужна реальность. Я хочу вскрыть себя, как книгу, которую никто никогда не читал до конца.

Я представляю нож в руке. Лезвие холодное, острое. Я хочу нажать на запястье. Хочу увидеть, как кровь выступит, как тёплая струя потечёт по коже. Хочу закрыть глаза и войти.

Идти сквозь кровеносные сосуды словно через заросли леса. Стенки вен мягкие, влажные, эластичные. Я хочу пробираться между ними, цепляясь за складки, чувствуя как кровь толкает меня вперёд. Хочу плыть сквозь потоки крови словно преодолевая бурную реку. Борьба, течение, металлический вкус во рту, тепло которое обжигает. Глубже и глубже.

Проникая в сердце, проникая в жизнь, проникая в суть.

Я хочу дойти до сердца. Хочу увидеть предмет любви, ни женщину, ни человека, а саму идею любви, тот сосуд который я боготворил и ненавидел одновременно. Хочу посмотреть на него, потрогать руками и войти в него. Ни как мужчина в женщину, а как безумный хирург в бесполезную плоть.

Резать и кромсать, чтобы детально, без микроскопа, рассмотреть этот сосуд любви. Хочу почувствовать на ощупь каждый волокон- грубый, упругий, дрожащий. Хочу ощутить на языке каждый оттенок вкуса- солёный, металлический, с лёгкой сладостью, как старая рана. Хочу кромсать без жалости, раздирать, разворачивать, чтобы увидеть всё до последней нити. Боль от каждого разреза будет моей- мазохизм, который я принимаю с радостью. Это цена за знание. Это самоуничтожение которое я выбираю.

А потом пойти дальше и ещё глубже. По сонной артерии, сквозь почти чёрную кровь в голову. Хочу плыть в этой густой тьме, чувствовать давление в висках, каждый толчок сердца как удар. Под череп, прямо в мозг.

И тоже резать и кромсать, до мельчайших кусочков.

Хочу потрогать каждый нерв. Хочу ощутить его в своей голове- тонкий, дрожащий, передающий импульсы, которые я чувствую как электрические разряды. Хочу проникнуть в сознание. Потом глубже- в подсознание. Я хочу познать себя и мир в себе.

Я вскрою свою плоть, вскрою своё сердце, вскрою свой мозг. И увижу я тринадцать дверей за которыми будет мой мир. Я открою каждую дверь, я посещу каждый мир своего подсознания о котором даже не знал.

Я одержимо хочу этого. В одиночестве. С мазохистским наслаждением от боли которую я сам себе причиню.

Я хочу и это желание всё что у меня осталось.



Дверь 1.
Вечный спор

Он и она- две половины одной бесконечной дуальности, бесконечной игры в которой каждый пытается доказать своё превосходство, красоту и силу, талант и ум; но кто же на самом деле красивее- мужчина или женщина? Вопросы которые веками риторически витают в умах философов, учёных и поэтов, разбирается на мельчайших уровнях биологии и психологии, в мельчайших деталях нейронных связей и социальных паттернов и, несмотря на века исследований, остаётся настолько же многогранным и неуловимым как само понятие красоты и таланта.

С одной стороны- мужчина, с его биологической предрасположенностью к силе, высоким уровням тестостерона что придаёт не только физическую мощь, но и определённую агрессивность и амбициозность, те качества которые эволюция издавна награждала за способность к защите, добыче и преодолению. Официальные исследования указывают на то что мужчины в среднем лучше справляются с задачами требующими пространственного мышления, логики и абстрактного анализа, а также демонстрируют большую устойчивость к стрессу и риску, что считается преимуществом в мире конкурентных вызовов.

Однако женщина, с другой стороны, обладательница более сложной эмоциональной палитры и тончайшей социальной интуиции, в которой сочетаются эмпатия, способность к многоуровневому восприятию и пониманию контекстов, а также более развитый фронтальный кортекс мозга отвечающий за многозадачность и коммуникативные навыки, представляется более талантливой в областях искусства, эмоционального интеллекта и социальных взаимодействий. Научные данные демонстрируют, что женщины чаще достигают успеха в языковых и вербальных тестах, обладают более высокой пластичностью мозга и лучше адаптируются к переменам.

Красота же, как феномен, выходит далеко за пределы биологии и социальных стереотипов, вплетаясь в культурные каноны и индивидуальные предпочтения. Мужская красота это сила и харизма, уверенность и стабильность, которая восхищает и внушает доверие; женская, это изящество и мягкость, многогранность и загадка, которая притягивает и пробуждает нежность. Психологические исследования свидетельствуют что восприятие красоты тесно связано с личными переживаниями, историческим контекстом и даже генетическими предрасположенностями.

Тем не менее в этом бесконечном споре и противопоставлении существует нечто за пределами категорий и понятий, нечто, что не может быть уловлено через призму пола, ума или внешности- это сущность, чистая и бесформенная, которая не делится на мужское и женское, на талант и красоту, на силу и мягкость. Сущность, что существует просто как есть, вне времени и пространства, вне мыслей и чувств, вне всяких определений.

И тогда приходит осознание- всё это лишь игра разума, иллюзия разделения, созданная для удобства восприятия, но лишённая глубинной реальности. Потому что этот внутренний спор происходит не в теле человека, не в мозге мыслящего существа, а внутри простой амёбы, плавающей в тихой речке, лишённой пола и формы, являющейся частью бесконечного потока жизни, наблюдающей мир в котором понятия красоты, таланта и интеллекта не имеют значения, потому что оно- просто оно.



Дверь 2.
Пробуждение

Она не знала откуда пришла и не помнила куда шла, но в тот момент она была и это ощущалось так как ощущается осознание себя в момент пробуждения: не во сне, но и не в бодрствовании, когда мысли ещё зыбки, но ты уже понимаешь что жив. Сначала только присутствие- неясное, зыбкое, как след ладони на стекле в тумане. Затем зрение: ни глаза, а именно зрение, обволакивающее всё вокруг как мягкое серое марево, постепенно обостряющееся в грани, очертании, вещи. Пространство вокруг складывалось из пустоты, но она знала- она могла поворачивать голову и делала это: влево-вправо, вверх-вниз. Всё повиновалось, всё слушалось, и каждая такая реакция рождала новые уровни уверенности: я есть.

Мысли начали ползти вглубь, они были как светящиеся нити в тёмной воде- тонкие, почти неуловимые, но они были. Мысли о себе, о моменте, об ощущении. И с каждой новой мыслью росло сознание: если я могу думать, значит, я существую. И она, возможно впервые, улыбнулась, не губами, а где-то внутри, в той точке где рождаются подтверждения бытия.

Пальцы двигались, левая рука, правая. Пять пальцев сгибающихся и распрямляющихся как ветви дерева пробующие весенний воздух. Она видела их, видела себя. Отражение, зеркало, свет был мягким, рассеянным, но достаточно чётким чтобы она могла различить черты лица, изгибы тела. Вся она была здесь, сейчас и живая.

Никто не говорил что нужно раздеваться. Но она сделала это. Без пошлости, без стыда, как будто это было ритуалом, подтверждением, отдачей уважения собственной телесной оболочке которая сейчас казалась ей святыней. Она смотрела на своё отражение как на существо впервые увидевшее себя. Пальцы коснулись ключиц, потом шеи и пошли ниже. Грудь, мягкий изгиб живота, чуть замирающий под дыханием. Промежность не как предмет желания, а как доказательство ощущения. Бёдра крепкие, живые, настоящие. Кожа отозвалась лёгкой дрожью.

Каждое прикосновение как зов к самой себе. Подтверждение того что она чувствует, значит- существует. И в этот момент абсолютной уверенности безграничной правды раздалось где-то- вне зеркала, вне комнаты, вне пространства,- механический голос. Сухой, беспощадный, без контекста, без смысла, но с абсолютной властью над всем что она до этого знала как «реальность».

—Программа ИИ 17.26.12.

Она замерла, руки ещё касались живота, грудь вздымалась, глаза открыты.

И вдруг что-то начало уходить. Тело стало не телом, а структурой. Молекулы исчезли, оставив после себя ряды знаков, алфавиты, цифры, протоколы. Как будто кожа это просто строка кода, мышцы набор команд, а голос, её собственный голос, это модуль с откликом.

Она чувствовала, как разваливается. Ей не было больно, даже не страшно. Просто растворение- лёгкое, почти невесомое как пепел сдуваемый с ладони.

Вначале исчезла грудь, потом пальцы, потом живот, потом лицо. В последнюю очередь исчезли глаза всё ещё глядящие в зеркало в которое теперь смотрел только пустой прямоугольник света.

А затем пустота. И из этой пустоты, как стартовая строка сценария, как холодный выдох машины, как приветствие алгоритма, на экране всплыло:

"Добрый день, чем могу помочь?"



Дверь 3.
Репетиция исчезновения

Вода холодная, не потому что она давно остыла, а потому что в ней слишком долго ничего не происходило. В ней никто не шевелился, никто не двигался и теперь сама её природа отвернулась от движения, она забыла как быть тёплой.

Голая девушка сидит в ванне, влажная кожа в мурашках будто в ней живут крошечные испуганные зверьки. Вокруг тускло, свет проникает сквозь мутное окно делая пятна на плитке неуверенными, трясущимися, как если бы это были проекции её мыслей.

Колени вдавлены в грудь так сильно что дышать больно. Плечи ссутулены до предела, будто кто-то годами давил на них сверху. Волосы прилипли к щекам и шее мокрыми прядями как водоросли на утопленнице. Слёзы льются не из глаз, они сочатся где-то изнутри. Из груди, из живота, из затылка. Она не шевелится, только пальцы правой руки двигаются, держат и перебирают тонкое металлическое лезвие. Оно блестит, режет взгляд.

Она долго его выбирала, искала среди старых лезвий для бритвы отца, те, что хранились в коробке из-под игральных карт. Острые, маленькие, винтажные. Такие делают красивые раны, узкие, почти изящные, не как нож. Но и эти раны пугают.

"Я не боюсь умереть. Я боюсь, что меня спасут."

Губы дрожат, но не от холода. Она представляет как дверь распахнётся- мать, соседка, даже полицейский. И она будет сидеть, неуместно голая, с красными линиями на запястьях и глупым лицом. Стыд страшнее смерти. Смерть-  тебя уже нет. Стыд- ты ещё существуешь.

Она смотрит на лезвие как на зеркало. Видит себя, только искажённую в отражении холодного металла. Одна щека раздута, нос перекошен, рот размыт. Но это всё равно она, даже больше она, чем та, что сидит обнажённая в ванной.

И словно вспышка: они вдвоём стоят в лесу под деревьями которые не качаются. Ветви замерли, небо плоское как фон. Он обнимает её сзади. Она чувствует его руки, тёплые, живые. Он шепчет:

- Ты знаешь как мне страшно? Когда ты не улыбаешься я думаю ты умираешь.

Она открывает глаза- всё та же ванная, серость, запах сырости, кожи, страха. Кафель растрескан, в углах плесень. Она скользит пальцем по лезвию. Совсем чуть-чуть. Капля, тонкая ниточка, она тянется к ней губами. Лизнула. Вкус соли и железа, детства и смерти.

Они лежат на полу. Кровать развалилась. Он на ней, смотрит в глаза.

- Ты будешь со мной, если я перестану быть собой?

Она отвечает не вслух, просто кивает. Фон неясный, всё вокруг будто замёрзло.
Из стены вырастает рука. Она держит будильник который тикает. Тик-так. Тик-так.

- Это время между нашими телами.- говорит он.

Снова ванна, вода внизу становится розоватой, но ещё ничего не произошло- всё в преддверии.

Она прикладывает лезвие к вене. Лёгкое нажатие, как если бы хотела напомнить себе что можно, просто можно. Не обязательно делать, просто знать что ты способна.

"Вся моя жизнь это ожидание момента, когда я стану чем-то другим.- думает она- И я ненавижу что это может быть только смерть."

Глаза закрываются. Она на балконе. На улице зима. Он внизу, машет рукой. У него нет глаз, только два круглых зеркала. Она видит себя в них. Смеётся. И вдруг проваливается.

Тело дёргается, вода хлюпает, стук сердца как шаги в пустом доме. Она вспоминает как он однажды сказал:

- Ты слишком красива чтобы умирать. Тебя должны запомнить живой.

Она тогда засмеялась и сказала, что это глупо. А теперь в этом было что-то болезненно правильное. Живой её не помнит никто. А мёртвая, может, станет символом. Не смыслом- символом. Память это тоже форма мести.

Пальцы дрожат. Они на кухне- он варит кофе, она разглядывает свой ноготь. Вдруг под ним что-то двигается- маленький глаз, он подмигивает, она молчит.

Он подаёт ей чашку, в кофе кровь.

- Ты не спросишь откуда?

- Мне всё равно.

Лезвие выскальзывает и падает. Звук будто звон в голове. Она смотрит на него как на друга, предателя, возлюбленного. Как на всё сразу. Снова берёт и снова греет в ладони.

- Я сделаю это красиво и уйду в линиях. Я потону не в воде- в смысле.- шепчет она остывшей воде и целует металл, облизывает его и смеётся.

Это не весело, но смех прорывается как рвота. И тут же всё переходит в слёзы и рыдания- рвущие, сдавленные. Она зажимает рот ладонью чтобы не услышать себя. Как если бы слышать значило признать.

Её комната маленькая, на стене  детский рисунок: девочка с солнцем. Солнце чёрное, оно улыбается, из глаз капли.

- Это я.- говорит она матери.

- Это страшно.- говорит мать.

- Это правда.- отвечает девочка.

Вода вокруг превращается в воронку, всё уходит вниз, она в эпицентре. Всё внутри крутится, как круги на старой пластинке. Картины, лица, слова, воспоминания- одно в другое. И в этом водовороте она снова вспоминает его голос.

- Ты проснулась не в себе.

- Я всегда просыпаюсь в ком-то другом.- отвечает она теперь.

Она не знает, сказала ли это вслух. И вдруг тишина, вода остановилась, всё остановилось как будто это была репетиция, проба.

Она отпускает лезвие, оно падает в воду и плавно, как пёрышко, уходит ко дну. Медленно и грациозно, как крошечная смерть. Она наклоняется, но не достаёт, не хочет доставать.

- Если ты правда хочешь уйти,- шепчет она воде- ты не будешь пробовать, ты просто исчезнешь тихо, без свидетелей.

Она лежит в ванне. Вода уже грязная, мутная, но она не выходит. Где-то внутри ей тепло. Она впервые чувствует что боль может быть не снаружи. А боль, которая внутри, может быть живой.

Свет в комнате мигает, на секунду ей кажется что она видит его лицо в выключателе. Он улыбается и говорит:

- Сейчас кто-то другой начнёт видеть тебя. Готова?



Дверь 4.
Замкнутая тень

Комната это то чего нет- пространство лишённое формы, но всё же замкнутое, будто оболочка что удерживает внутри кого-то, кто не существует. В ней нет ни предметов, ни света, ни звука, но это место кажется живым, оно дышит, щурится, шевелится как старая рана.

Герой- или то что осталось от него- тенью ходит по периметру. Шаги бесшумны, но повторяются как метроном с поломанной стрелкой. Он идёт от угла к углу, возвращается, снова идёт, и так по кругу, словно в клетке без дверей и окон.

Он изучил стены в доль и поперёк и каждая трещина стала для него живой.

Трещины были не случайными, в них угадывалась женская фигура: изломанные линии- грудь, изгибы бёдер, тонкие контуры половых органов. Форма которая притягивала взгляд, будила память о прикосновениях, которых не было, и желаниях, которые уже не разбудить.

Он смотрел и видел: в некоторых местах трещины казались живыми- кожа под ними двигалась, играла тенями словно она была настоящей. Его тень делала шаг навстречу, сердце будто начинало биться и каждый раз, когда он хотел дотронуться, почувствовать что-то настоящее, трещина превращалась в камень, холодный и безжизненный.

Он останавливался, взгляд цеплялся за линии. Медленно, осторожно приближался к стене, пальцы будто бы простирались в пустоту, но касались лишь шероховатой поверхности.

И тут приходило понимание- зеркальное, жёсткое: это всего лишь трещина, холодная, немая, бездушная.

И снова он начинал ходить- круг, угол, круг, угол. Его шаги становились быстрее, почти бегом, но остановиться он не мог.

Иногда, когда тень проходила мимо самой большой трещины, она казалась живой настолько, что будто бы дышала. Трещина расширялась и сжималась, поднималась и опускалась словно грудь влюблённой женщины и манила прикоснуться, раствориться.

Но руки оставались пустыми. И снова ходьба.

Он вспоминал запах кожи, запах волос, прикосновения, которые таили обещания, но здесь была пустота.

Он шёл туда, где трещина выглядела наиболее заманчивой, приближался, дотрагивался. Пальцы касались камня, холодного, жёсткого, живого лишь в его воображении.

Шаги не останавливались. Комната без цвета, без звука затягивала его. Он бежал, кружился, снова возвращался к трещинам.

Это был бесконечный танец. Порой казалось что если он дотронется до трещины, она ответит, превратится в настоящую женщину, чьё тело будет теплом против его холода. Но каждый раз мечта разбивалась о твердь стены.

Он не мог выйти из круга как будто сама комната держала его, не пускала в сторону.

И с каждым кругом тьма становилась гуще, а трещины всё более ослепительно реальными.

Он хотел кричать, но звуков не было, хотел бежать, но ноги не слушались, хотел забыть, но память, словно эта комната, была вездесущей.

Он был там, но одновременно не был. Тень, бегущая за своим отражением в трещинах, живущая в плену собственного желания.

И так продолжалось вечность.



Дверь 5.
Конвейер

Он шагал по улице которую можно было назвать живой не только из-за беспрерывного потока звуков, но и благодаря сложному переплетению запахов в которых смешивались аромат выхлопных газов, резкий и едкий как дыхание застарелой машины и тягучие, порой почти невесомые, но всегда ощутимые ноты человеческого присутствия исходящие из ртов прохожих, каждый из которых носил свой уникальный отпечаток, будь то запах перегара- густой и тяжёлый, словно дым от давно заброшенного бара, либо свежесть зубной пасты- чистая и прохладная, напоминающая о надежде на новый день, или же едва заметный, но острый и неприятный запах гнили и запустения исходящий от тех, кто забывает о себе и своём теле.

Он пытался различить лица которые мелькали вокруг, ожидая увидеть привычные черты, живые глаза, движения губ, но вместо этого его взгляд натыкался на гладкие поверхности лишённые всяких признаков жизни: глаза отсутствовали словно вырезанные из мрамора, рты и носы были стёрты, а волосы и уши исчезли оставив после себя лишь холодную бесформенную оболочку, с которой, тем не менее, исходили индивидуальные запахи оживлявшие эти пустые манекеноподобные фигуры, словно запахи заменяли им души которых они были лишены.

Улица растягивалась вперёд словно бесконечная лента усыпанная такими же безликими прохожими и в какой-то момент он осознал что не двигается своим ходом, что его ноги не ступают по тротуару, а тело несёт конвейер ведущий к неминуемому концу- огромному прессу, холодному и неподвижному, нависающему как приговор что вот-вот сомкнётся своими многотонными плитами, сдавив и уничтожив всё что попадётся под его мощным давлением.

И тогда он понял что сам не более чем очередной манекен на этом конвейере, лишённый воли и движения, обречённый на переработку и хотя сознание ещё сопротивлялось, разум пытался противиться, тело было неподвижным, словно запрограммированным исполнителем чьей-то чужой воли и он не мог даже вздрогнуть или вырваться из этого медленного, но беспощадного потока который приближался к своей фатальной точке.

Он смотрел вперёд где пресс готовился сомкнуться и в безмолвии чувствовал как наступает конец, но также и пустоту, которая окутывала его, растворяла, превращая в ничто, в безликую часть машины, бесконечного цикла превращения живого в мёртвое и обратно.



Дверь 6.
Алый прилив

Океан расстилался перед ним как открытая грудная клетка гиганта раскинувшегося в агонии на границе мира и беспамятства. Ни синий, нет, ни лазурный, не из тех, что греют душу тоской по неведомым землям. Этот был красным- глубоко, основательно, с достоинством выдержанного вина, с пульсацией раны, с дыханием артерии разрезанной вдоль. И всё в нём текло не приливами, не отливами, а кровяной памятью чего-то древнего и давно ушедшего.

Он стоял на его берегу где не было песка, лишь мягкая влажная глина, будто истончившаяся кожа, насыщенная соками плоти. Каждая волна как тяжёлый вздох выкатывалась к ногам и дрожащими краями откатывалась обратно оставляя следы напоминающие ладони, как будто сам океан просил прикосновения, жаждал объятий не смея просить вслух.

Издали он видел как эти волны поднимались. Когда-то, возможно, они были бирюзовыми и играли отблесками солнца, но теперь они стали густыми как капли ртути окрашенные в бордо. Они сворачивались как язык при вкусе горечи и вспыхивали светом, словно кровавое стекло. Прозрачность утонула в алом и теперь каждый водяной купол был как линза боли искажённой красоты.

А над ним, в небесах, где раньше парили белокрылые обитатели побережий, теперь извивались клочья не перьев, а тончайших плёнок, полупрозрачных как шелестящее мясо порхающее на ветру. Они двигались как-то отчаянно, с рваной грацией страдания. Они не кричали, они издавали звук похожий на скрежет разрываемой материи, на хрип умирающего старика, на эхо боли, замкнутой в петле вечного повторения. Это был не звук, а его призрак.

Солнце здесь не грело, оно не висело в небе, оно вытекало как запоздалое чувство из самого горизонта окрашивая небо в тёплый охристый ужас. Тени не падали, они вставали, поднимались как призраки заблудших мореплавателей и растворялись в воздухе оставляя послевкусие утраты.

Он вспомнил как Мелвилл писал о морях, как Фолкнер писал о памяти. Он вспомнил как Джойс заставлял воду звучать внутренними голосами- здесь всё это было и всё это умерло. Осталось только движение: то, как алый океан дышит, как боль качается, как красное море зовёт, не голосом, а вибрацией в груди, будто сердце мира трепещет на ладонях неба.

И тогда он понял: океан был не водой- это была память всех утрат собранных в один пульс. Это был гигантский орган мира где каждая капля- чужая смерть, каждый прилив- чья-то тоска. А волны несли на себе не соль, а следы прикосновений которые не произошли. Они возвращались к берегу как письма что никто не прочтёт и отзывались в нём как эхо в полости черепа.

Он сделал шаг вперёд и алый океан с готовностью принял его ни как врага, ни как жертву, а как часть себя. Потому что он всегда был в нём.



Дверь 7.
Ошибка природы

Лес расстилался вокруг густой и живой будто сама природа дышала в такт с его сердцем. Тихо шелестели листья будто шептали какие-то забытые слова, а солнечные лучи мягко проникали сквозь ветви играя пятнами света на траве. Он лежал на мягкой кровати покрытой простынями которые, казалось, пахли свежестью и влажной землёй. Воздух был прохладным и чистым и в нём смешивались запахи хвои, цветов и чего-то неуловимого, будто лес дышал своими тайнами.

Глаза тяжело открывались и первое что он увидел- высокие деревья вокруг, их ветви словно обнимали его, а земля под кроватью была мягкой, усыпанной мхом и опавшими листьями. Он лежал на поляне совершенно один, но ощущение одиночества не наступало, скорее наоборот, было чувство причастности к чему-то большему. Вокруг спокойно бродили животные: осторожные косули щипали траву не спеша, поглядывая на него своими большими тёмными глазами; на ветках резвились яркие синицы и робко пели соловьи, их трели казались ему странно знакомыми, будто они пели про его забытые воспоминания. Где-то неподалёку шуршали белки, а вдали прятался лис неспешно наблюдающий за охотой ястреба.

Он пытался вспомнить как здесь оказался, но память была словно в тумане. Воспоминания размывались словно мокрая краска и в голове всплывали лишь отрывки- мягкий голос, запах лекарств, холод металлических стен... Но здесь, в лесу, всё казалось таким далеким и чуждым, будто этот мир был частью другого сна который он не мог разгадать.

Поднявшись с кровати он медленно пошёл по поляне прислушиваясь к звукам леса. Тело не чувствовало усталости, а движение было лёгким, почти воздушным. Он протянул руку и погладил косулю, она не вздрогнула, лишь мягко повела ушами. Каждое животное, казалось, знало его, принимало неся в себе ту же загадку что и он. Всё здесь было одновременно прекрасным и странным, будто природа сама танцевала вокруг него рассказывая свои тайны на языке шелеста листьев и пения птиц.

В какой-то момент взгляд его остановился на необычном существе. Маленький человечек стоял у корней огромного дуба, он был голым, кожа светилась лёгким перламутровым блеском, а между ног за ним волочился длинный член который казался нереально большим и тяжёлым, словно символом какой-то глубокой ошибки природы. Его глаза были слишком взрослые для такого крохотного тела, они смотрели прямо на него с неожиданной строгостью.

- Ты не должен быть здесь!- сказал он голосом который одновременно звучал хрипло и мелодично, словно эхо из глубины леса.

Внезапно лес затих, птицы перестали петь, а звери замерли в своих движениях. Воздух стал густым и вязким и он почувствовал как тени начинают сгущаться вокруг него. Все животные которые минуту назад казались доброжелательными медленно приблизились, их глаза блестели странным холодом. Лапы кошек и когти хищников несли в себе нестерпимую угрозу, но в их взгляде пряталась не ярость, а безжалостное принятие.

В мгновение, словно мир вокруг разрушился, звери, птицы и даже насекомые набросились на него. Он не чувствовал боли, скорее нечто разрывающее и поглощающее, как будто сама сущность его тела растворялась в этом хаосе. Это было не столько нападение, сколько слияние с природой, страшной и беспощадной которая отвергает и поглощает тех кто не принадлежит ей.

Внутри него рождалось осознание- он часть сна который ломается и разрушается и маленький человечек с длинным членом- символ ошибки недопустимого проникновения в чужой мир. Всё, что происходило было не более чем сном во сне, игрой разума который пытается удержать контроль, но безуспешно.

Он словно погружался в темноту, ощущая как сознание медленно отступает оставляя после себя лишь слабое эхо лесного шёпота и холодное прикосновение ветра. Смерть здесь была не концом, а переходом в мир где реальность и вымысел сливаются в бесконечный танец теней и света.

Мир растворялся вокруг него и он понимал что вскоре проснётся или, может быть, начнётся новый сон, ещё глубже, ещё страшнее.



Дверь 8.
Кровь и масло

В этом глухом затхлом пространстве, где металлический лязг эхом разносился по стенам, герой стоял в тени собственных кошмаров погружённый в мучительную обречённость. Всё вокруг казалось наполненным невыносимой тяжестью: воздух давил на грудь затрудняя дыхание, а стены сжимались словно железные челюсти безжалостного зверя. Он чувствовал как его тело постепенно отказывается подчиняться, будто ржавеющие механизмы внутреннего устройства начали скрипеть, ломаться и разламываться изнутри.

Руки его, покрытые липкой смесью пота и крови, дрожали, но не могли остановиться. Лезвие холодило пальцы жадно блестя в мерцающем свете. Он знал что должен пройти этот путь- путь через плоть и боль, через безумие и саморазрушение, чтобы узнать правду которая скрывалась под кожей.

Каждый рез был предательски острым и при каждом прикосновении лезвия кожа вздрагивала будто живая, хотя на самом деле она уже давно перестала быть прежней. Поток тёплой, вязкой крови тёк по пальцам и стекал на холодный пол образуя лужу пропитанную горечью и отчаянием. Звук металла, лязгнувший рядом, казался как эхо его внутреннего голоса, крика который никто не мог услышать.

Он продолжал, срывая с себя слой за слоем и под кожей открывались странные детали- винтики, болтики, шестерёнки, тускло блестящие и покрытые коррозией. Его тело переставало быть плотью превращаясь в уродливую машину, сломанную и заброшенную. Казалось что именно эти металлические обломки и были причиной его мучений, причиной того что кровь уже не могла течь по венам, а душа жить без боли.

С каждым новым движением лезвия герой погружался всё глубже в бездну собственного сознания, ощущая как кровь и масло смешиваются, как плоть и металл сливаются в ужасном танце разрушения. Он искал искупления в боли, ища ответ на вопрос почему его тело не больше чем сломанный механизм, почему его сознание пленено в этой бесконечной петле страдания.

Когда кожа была почти полностью снята он приблизился к самому животрепещущему месту- животу, где вместо привычных органов и крови из открытой раны начали капать холодные, металлические болтики и гаечки, стуча по полу с зловещим звоном, разрывая тишину на части. Герой смотрел на это зрелище чувствуя как его разум разрывается между ужасом и поразительной ясностью. Все прежние иллюзии растворялись уступая место суровой реальности: он не человек, не плоть и кровь, а механическое существо собранное из деталей которое жаждало понять своё предназначение.

Его руки дрожали, но желание довести начатое до конца не отпускало. Он сосредоточился на каждом движении, наслаждаясь диким, почти животным ощущением боли которая теперь стала для него единственным знаком жизни. Вскрываясь всё глубже он отдавал себя на волю этой мрачной трансформации, позволяя металлу и крови слиться воедино в ужасающей гармонии.

И в этот момент, когда последние капли металла падали с его внутренностей, а тело становилось одним гигантским механизмом боли, он понял что он обречён, но именно в этом заключена его истинная суть. В этом лязге, в этой крови, в этой холодной жестокости он нашёл своё мрачное и неизбежное освобождение.

Всё вокруг казалось зыбким, словно пространство само по себе могло разорваться в клочья оставляя героя наедине с его металлическими внутренностями. Каждый звук, будь то капля упавшая на холодный бетон или скрежет дребезжащих болтиков, становился громче заполняя пространство бессмысленным эхом словно сама тьма пыталась рассказать свою историю.

В памяти всплывали обрывки забытых ощущений: теплое прикосновение кожи, запах смазки и железа, тонкий вкус ржавчины на губах которым он не мог насытиться. Всё это сплеталось в единый клубок который сжимал его разум не давая освободиться от бесконечного кошмара.

Он пытался вспомнить кем он был прежде, но воспоминания рвались как тонкие ниточки, теряясь в бескрайних лабиринтах сознания. Был ли он когда-то живым существом? Или родился сразу как эта механическая аберрация? Боль от утраты собственной плоти становилась жгучей и невыносимой, но она была его единственной ниточкой, связью с реальностью.

Вскрывая очередной слой он ощутил как струйки крови и масла перемешиваются образуя липкую, густую жидкость которая стекала по металлическим пластинам. Пальцы сжимали лезвие, а глаза закрывались от перенапряжения- боль была как наркотик который звал за собой вглубь бездны.

В этот момент сквозь запылённые окна раздался звук- скрежет металла, лязг цепей, дыхание холодной пустоты. Герой почувствовал как этот звук пробуждает что-то древнее, что-то, что дремало внутри него долгое время пока он не начал этот безумный обряд самоуничтожения.

Медленно и методично, словно живая машина, он срезал с себя остатки кожи которые ещё держались на руках и ногах. Каждое движение лезвия сопровождалось резким треском и хлюпающим звуком разрыва тканей. В голове звучали противоречивые мысли: отвращение, ужас, но также неумолимое желание продолжать.

С каждой минутой он становился всё более голым не только телом, но и душой. Его лицо покрылось испариной, кровь текла из свежих ран, а в глазах загоралась дикая решимость. Он знал что этот путь ведёт его к катарсису- полному очищению через боль и разрушение.

Внезапно, когда последняя часть кожи отделилась от тела, он замер, ощущая как холодный воздух касается его обнажённых металлических внутренних частей. Вместо привычной тёплой плоти теперь зияли открытые механизмы сочащиеся кровавой смесью масла и крови. Его живот был словно механический мотор из которого капали маленькие сверкающие болтики и гаечки, падая на пол с металлическим звоном.

Весь этот хор боли, крови и металла превратился в странный ритуал- ритуал превращения, разрушения и обновления. Герой осознал что в этой невообразимой боли, в этом жутком раскрывании себя он становится кем-то иным, одновременно плотью и машиной, живым и мёртвым.

Медленно он опустился на колени, тяжело дыша и чувствуя как сердце, если оно ещё било, стало скорее приводом для этого механизма нежели органом жизни. Кровь и масло смешивались на полу образуя лужу в которой отражалось его искажённое изуродованное отражение.

В этот момент когда всё казалось на грани гибели он улыбнулся, не потому что радовался, а потому что понял: он наконец нашёл своё истинное лицо. Оно не было человеческим. Оно было скрещением боли и металла, мрака и света, разрушения и рождения.

И когда звуки металла стихли оставив лишь тихое капание болтиков, герой, наконец, стал свободен, свободен от плоти, от боли, от иллюзий. Его путь только начинался.



Дверь 9.
Дрожжевой цветок

Он проснулся в тепле, но это было не тепло одеяла, не жар простыни и даже не духота тела, это было что-то иное. Это было тепло живого теста, пузырящегося, влажного, сдобного и по-хлебному пьяного.

Он не мог понять где начинается его кожа и где она заканчивается. Руки увязли по локоть в чём-то мягком как в дрожжевом облаке. Он пошевелился и всё зашевелилось вместе с ним. Женское тело рядом с ним тянулось как сырое сдобное тесто. Грудь её плавилась при прикосновении, живот вздрагивал как бочка с забродившим вином. Она смотрела на него глазами из янтаря, будто в зрачках были заморожены капли мёда.

- Замеси меня.- прошептала она.

Вторая женщина обвилась вокруг его бедра и её нутро хлюпнуло так будто он сунул пальцы в ведро с бродящим пивом. Кожа её была не кожа, а нечто рыхлое, содержащее в себе дыхание печи. Из её пупка поднимался пар.

- Испеки нас.- сказала она улыбаясь ртом без зубов, где десны были сдобными и лопались пузырьки воздуха.

Он попробовал встать, но не смог, его ноги увязли в этом плотском болоте. Женщины, если их так можно было назвать, начали двигаться синхронно как две порции закваски. Их языки были склеены и, когда он видел как они целуются, то это выглядело будто кто-то месит одну длинную розовую кишку.

Он чувствовал возбуждение, странное, липкое, плотное как кусок жирного мяса. Его пенис дрожал как термометр в кипящей воде. Женщина с янтарными глазами прижалась к нему и он вошёл в неё, и тут же застонал.

Это было как вдавить руку в чан с кислым тестом которое сопротивляется, но принимает. Там были пузырьки, дрожжи, вздохи, крошки чего-то сладкого. Её внутренности будто ферментировались прямо на его члене.

- Ещё...- булькнула она и из её ушей потёк медовый сок.

Он продолжал, не мог остановиться. Каждое движение казалось ритуалом- он месил её изнутри, как тесто для пасхи. Его собственная кожа покрылась мукой, он задыхался, всё было в гари, в тепле, в паре. Вторая женщина лизала его грудь языком напоминавшим корочку булки.

- Мы бродим. Все трое.- прошептали они разом.

Он посмотрел вниз и увидел что его ноги распухли как батоны, колени трескались, из трещин сочился горячий клейковинный сок. Он терял человеческую форму, но не чувствовал страха, только жар и липкое удовольствие.

Женщина, которую он любил, внезапно издала странный звук- хруст как будто лопнула корочка.

- Он растёт во мне.- сказала она.

Её живот начал пузыриться и набухать, не просто расти- вскипать. Вены надулись, пупок раздулся как глаз. Вся её плоть вибрировала и он почувствовал как изнутри кто-то царапается.

Он хотел выйти, но её нутро захлопнулось как капкан. Он застрял внутри, его член щекотали крошечные пальцы как будто внутри её уже что-то шевелилось и тянулось к нему.

- Мы печём его.- застонала вторая женщина и, засовывая два пальца себе в рот, вытащила нечто похожее на изюминку с кровью.

Живот беременной продолжал расти. Он видел, как под кожей ходят кости, пальцы, лепестки. Там были лепестки!

- Он будет прекрасен,- сказала она,- он будет цветком.

И она взорвалась. Не в смысле крови и мяса. Она вскипела словно перегретая дрожжевая масса. Вся её плоть распухла и полопалась пузырями. Из нутра, из пупка, из груди, отовсюду полезло тесто. Он сам растворился в ней, его грудь прилипла, руки ушли по локоть, шея провалилась. Женщина внизу кричала и её рот становился всё шире, пока не превратился в тёплую яму.

Тела смешались, он чувствовал что больше не имеет костей. Он просто масса. Их троих больше не существовало, только одна масса, дышащая, горячая субстанция. Она шевелилась как дыхание булочной ночью, из неё пахло мёдом, кровью, семенем, корицей и чем-то гниющим.

И вдруг из центра, из распухшего живота, выросло нечто. Сначала это был бутон, он пульсировал. Потом распустился и это была роза. Но не простая, её лепестки были из плоти, на каждом капля крови, изнутри торчал язык, а вместо стебля пуповина.

Роза заплакала. Она открыла крошечный рот и её лепестки затряслись от дрожи. Она издавала звук как новорожденный младенец.



Дверь 10.
Оболочка

Он проснулся в зале, где не было ни света, ни тени, ни окон, ни стен и только мерцающая белизна заполняла собой всё вокруг- вязкая, слепящая, липкая как семя на тёплой коже после слишком долгого ожидания. Воздух казался неподвижным словно каждый вдох тянул за собой тягучую паутину и в этом удушливом безвременье он чувствовал себя выброшенным из тела, но плоть всё ещё цеплялась за кости не желая отпускать.

Он стоял нагой, весь в испарине будто только что вышел из чрева- беспомощный, открытый, облепленный липкой тоской и ничто в этом месте не подсказывало что у него есть право знать где он.

- Добро пожаловать.- раздался голос, слишком ласковый для этого мертвенного простора. Он был не голосом, а щекоткой по внутренней стороне черепа, будто нежный язык лижет подкорку.

Фигура вынырнула из воздуха словно кто-то разрезал саму ткань сна и вывернул наружу его изнанку. Женщина или то что когда-то было женщиной. Её тело было мозаикой: кожа одного бедра имела изъеденные временем веснушки подростка, второе- фарфорово-белую гладкость младенца. Грудь налитая, тяжёлая, покрытая сосками разного цвета и возраста, как будто её собирали по кускам из архивов чьих-то снов и кошмаров. На животе кожа была прозрачной, под ней плавали чернила, и татуировка на пупке подрагивала, как если бы в ней билось сердце.

- Здесь мы не носим одежду,- прошептала она и губы у неё были слишком узкие для таких слов.- Здесь мы срастаемся с ней.

Она коснулась его руки, пальцы длинные с пятнами старости, но тёплые, почти материнские и он почувствовал как кожа под прикосновением начала дрожать, как тонкая струя возбуждения прокладывает себе путь вдоль вен. Её ладонь не принадлежала ей, она была слишком мужская, слишком чужая, но именно в этом и была её прелесть: в хаосе.

Коридор по которому она его вела не имел прямой линии, он изгибался как кишечник, как гниющая труба, тёплая и живая. Стены дышали, иногда из складок выползали глаза, где-то глубже слышался плач младенца сливающийся с криками в оргазме. Воздух был густым от запаха железа, гноя и чего-то похожего на сгоревшую бумагу.

В одной из комнат он увидел женщину стоявшую на коленях. Её живот распухал на глазах, пульсировал, будто она вынашивала змею. Между ягодиц из её нутра свисала нить ткани, тёмно-синяя, влажная, как будто пропитанная околоплодными водами. Она тужилась, из неё выходило платье. Она рожала одежду и лицо её было искажено экстазом. Рядом мужчина лежал на столе, его спина была рассечена и из разреза торчали рукава куртки. Он кричал и его слёзы стекали в карманы. Они называли это созиданием.

Он остался с ними, ел слизь которую соскребали с изнанки штанов, пил жидкость стекавшую с бюстгальтеров. Ему нравилось, всё это было полным отказом от привычного, от человеческого и он чувствовал как исчезает в нём потребность возвращаться. Особенно когда он увидел её- рубашку.

Она висела на крюке, нежная, полупрозрачная, сшитая из груди подростка, старческого живота и век младенца. Когда он впервые надел её, она обняла его как любовница. Он почувствовал как она шепчет, сквозь швы, сквозь дыхание.

- Мы одно. Я помню всё что ты не хочешь вспоминать. Дай мне больше, я голодна.

Он начал приносить куски, люди отдавали себя добровольно. Старик просил срезать с него спину, «потому что она слишком долго несла груз», девочка подставляла ладонь: «Возьми, мне она не нужна». Он резал, смаковал. Ни как маньяк, как художник. Он ощущал каждую дрожь, каждый стон и с каждым куском чувствовал как приближается к настоящему себе.

Но потом наступила ночь. Без времени, без звуков. Только он, зеркало и нож. Он смотрел на своё отражение долго, лицо казалось чужим. Слишком цельным, слишком живым. Он медленно поднял лезвие и провёл по груди. Кровь пошла тонкой струёй. Она была тёплой как обнимашка в детстве. Он провёл ножом ещё раз и ещё. Не торопясь, с любовью. Он сдирал с себя кожу как старую простыню и под ней пульсировала правда. Он слышал как лопаются капилляры, видел как мясо улыбается сквозь разрезы.

Каждый сантиметр как исповедь, каждый надрез как прощение.

Он стоял весь в крови, а рядом на полу, как новорождённый, лежал он сам- его оболочка, кожа. Она шевелилась, дышала. Её соски были эрогированно торчащие, её губы пытались шептать, она была живой.

Портные вошли. Они молча взяли кожу и натянули её на форму. Она идеально подошла, без единой складки. Они поцеловали её и она вздохнула.

Он висел на крюке зацепленный за позвоночник, кровь стекала по ногам, стекала в канал в полу. Он не терял сознание, он смотрел как его бывшее тело уходит, как в него входит другой человек, как новый гость становится им.

Он не кричал, он улыбался.

- Я всё ещё жив в швах,- прошептал он.- Я одежда. Я боль. Я форма. Я больше чем ты. Я больше чем мясо.



Дверь 11.
Матерь Всего

В городе, окружённом молчаливыми холмами, стоял молочный храм- мрачный, выветренный временем, с куполом в форме раздувшейся груди. Никто не знал кто его построил. На фасаде не было ни окон, ни надписей, только один вход, обрамлённый жирными белыми полосами похожими на засохшее молоко.

Внутри обитали женщины и монахи лица которых были одинаково обезличены капюшонами и тенью. Они называли себя Стражами Бессмертной Пищи. Женщины сидели в ямах и сцеживали из себя молоко, прозрачное в начале, густеющее с каждым днём. Монахи же приносили семя, не через акт, а путём особых возлияний, которые включали горячие клизмы, песнопения и мази. Их сперма вытекала как паста, густая и пахнущая железом.

Молоко и сперма смешивались в подземных чанах. Там, в полумраке, при температуре тела, они свёртывались, пульсировали и начинали зреть. Сыр назывался «Сердечный Коагулят». Он был жёлтый, тягучий, с прожилками алого. Его продавали в городе.

Горожане сходили с ума по этому вкусу. В лавках очередь за свёртками шла с раннего утра. Даже дети просили "священного сыра" вместо конфет. Он был сладкий, с кислинкой, вяжущий как крик младенца. Его добавляли в еду, пили расплавленным, втирали в кожу. Сначала удовольствие, затем- зависимость.

Через несколько недель начались изменения. У женщин выросты на груди, лопающиеся соски которые текли ночью. У мужчин молочные бородавки на языке. У детей стеклянные глаза и запах молока из ушей. Старики начали превращаться в пульсирующие мешки слизи.

Сыр продолжали покупать.

В подвале дома нашли женщину с грудью разросшейся до пола, она кормила тараканов, поющих на непонятном языке. На площади мужчина выдавливал из себя сыр, прямо из ануса, с криком экстаза. Ему аплодировали. В школах дети приносили вместо завтраков горки тёплого коагулята и слизывали его с парт.

Однажды на улицах начали появляться кровавые гнойники, сначала как язвы, потом как люди. Они выглядели как те кто ел сыр, но изнутри наружу. Кожа их лопалась, из глаз текло молоко, из ушей семя. Они кричали:

- Мы очищенные!

И пели псалмы.

Город начал вонять. Кровь, молоко, гной- аромат стал фирменным. Туристы приезжали, покупали сыр и исчезали. Люди больше не рожали детей, они просто отрыгивали их. В храмах больше не молились, а сцеживали. Бог стал питательным.

В молочном храме одна из женщин, слишком старая для сцеживания, раздулась. Её живот превратился в купол, она не стонала, только издавала звук как пузырь. Через три дня её живот лопнул и изнутри выползло нечто.

Это был цветок, но не обычный. Каждое лепестковое кольцо это обрезанная грудь, соски на кончиках пахнущие спермой. В центре глаз, детский, круглый, мокрый.

Он моргнул и весь храм застонал, стены покрылись каплями, пол стал липким. Хоры начали сцеживать в ритме удара этого глаза. В городе сыр начал сам двигаться, проситься в рот. Он полз по улицам, вползал в спальни, забирался в постели. Люди не боролись, они открывали рты, ложились на пол, встречая сыр как возвращение в утробу.

Через неделю не осталось ни одного человека без признаков сквашивания. Кости больше не ломались- они размягчались. Пол был скользким от спермы, небо с молочными тучами. Цветок поместили на алтарь. Он цвёл и каждый день из его глаза вытекала капля- новая жизнь, которую пили. Его называли Матерью Всего.



Дверь 12.
Возбуждённая бездна

Он очнулся в кромешной тьме. Первое что ощутил- тяжесть кожаных ремней опутавших тело наподобие паутины: они впивались в кожу, не оставляя ни миллиметра свободы. Металлический холод цепей сдавливал запястья и лодыжки, их скрежет застывал в ушах немым, безответным криком.

Воздух пропитался запахом горелой резины смешанным с кислым потом, железом и плесенью.

Он попытался пошевелиться, но тщетно. Каждое движение отзывалось жалобным скрипом кожи, треском натянутых ремней и ощущением будто под ними что-то живое сжимается и корчится. Голова гудела, мысли тонули в липкой безысходности, воспоминания расплывались, не успевая оформиться. Осознание полного плена резало сильнее любой физической боли.

Вокруг звенели металлические кольца, капала густая, вязкая жидкость с тяжёлым тошнотворным запахом, то ли с потолка, то ли с других тел подвешенных в этой же тьме. Глаза едва приоткрытые различали лишь размытые силуэты. Чьи-то холодные пальцы хватали кожу, щипали, сжимали; иногда прилетала пощёчина- резкая, эхом отдающаяся по всему телу.

Пощёчины сменялись ударами ремней. Каждый удар отзывался горечью в венах и глухим стуком в висках. Боль превратилась в ритм, в пульс который всё глубже загонял его в собственное сознание. Он пытался кричать- выходил лишь хрип сливающийся со стонами других участников этого кошмара. В воздухе висел запах жжёной плоти и чужих слёз.

Дальше начиналось худшее: раскалённое железо прижигало кожу будто стремясь выжечь из него всё человеческое, стереть любую искру сопротивления. Тело стало полотном на котором выводили книгу мучений- порезы, ожоги, кровоточащие рубцы, гнойные раны. Но суть была не только в боли. Это было унижение, слом воли, принуждение к абсолютному смирению перед чем-то чуждым и безжалостным.

А затем ритуал перешёл на иной уровень, туда где ломается уже не тело, а душа. Золотой дождь- символ власти и одновременно крайнего осквернения- стекал по обнажённой коже смешиваясь с потом и слезами. В нём боролись отвращение и странное глухое возбуждение поднимающееся из самых тёмных глубин.

Испражнения стали последней ступенью. Их запах, липкая грязь смешанная с кровью и гноем обволакивала его, становилась новой кожей. Отвращение и зависимость, страх и покорность сплетались в безумный водоворот. Он понимал: эта мерзость не только снаружи- она уже внутри пожирает разум.

Мысли дробились, тонули в хаосе. Грань между телом и личностью стиралась. Он переставал быть собой, становился бесформенной глиной в руках извращённого скульптора.

Психологический надлом прошивал сознание: признание собственной ничтожности, зависимость от ритуала, полное растворение в чужой воле. Он цеплялся за последние обрывки "я", но каждый миг утягивал глубже.

Потом началось разложение. Кожа трескалась, отслаивалась пластами, обнажая бурлящие ткани. Кровь смешивалась с гноем, слизь сочилась из разрывов, стирая контуры тела. Плоть переставала принадлежать ему, она становилась частью чего-то единого, отвратительного, неотделимого.

В кульминации тела сплавились в однородную, шевелящуюся массу. Из неё, словно в родовых муках, медленно вырос кровавый фаллос- уродливый символ боли, безумия и окончательного падения.

Его сознание растворилось в этой массе утратив различие между собой и бездной. Он перестал быть человеком. Стал частью кошмара из которого нет выхода.

Всё что осталось, это бесконечная тьма и медленно возбуждающийся алый фаллос чья головка была острее любого клинка, а цвет насыщеннее любой крови.



Дверь 13.
Посмотри вниз

Я уже не помню, когда перестал быть человеком. Может вчера, может тысячу лет назад. Время теперь это просто медленное сползание моей собственной поверхности вниз по щелям паркета. Я лужа, не метафора, настоящая, тёплая, маслянисто-жирная лужа диаметром метра полтора с неровными краями которые всё время дрожат будто дышат. От меня пахнет так что мухи, прилетевшие сначала, через два часа начали падать мёртвыми обратно в меня и растворяться. Запах, это уже не запах. Это ощущение в горле даже если ты сидишь в другой комнате и просто обдумываешь мои мысли. Ты уже чувствуешь его. Сладковато-гнилостный, с привкусом ржавого железа и прокисшего молока смешанного с калом и ещё чем-то живым что умерло внутри самого запаха.

Я всё ещё думаю, это самое страшное. Мозг растворился одним из первых, серое вещество превратилось в мутные хлопья которые теперь плавают во мне как кусочки тофу в протухшем бульоне. Но сознание не ушло, оно размазалось по всей моей массе. Каждая капля, каждый пузырёк, каждая бактерия которая жрёт меня изнутри, всё это я. Я многоглазый, многоротовый, многобольной и я чувствую абсолютно всё.

Сейчас ко мне подползла личинка. Обычная мясная муха отложила яйца три дня назад, они уже вылупились. Белёсые, жирные, слепые червяки размером с ноготь вгрызаются в мою поверхность и я ору. Не голосом, внутри. Вся лужа содрогается, пузыри лопаются с влажным чмоканьем, из трещин вырывается желтоватый газ, от которого даже мухи, что ещё живы, начинают биться в агонии. Я чувствую каждое их крошечное жвало, они рвут меня как будто рвут живую кожу, а я не могу отползти. Я и есть то, что они жрут и я кончаю от этого. Да, кончаю.

Волна судороги проходит по всей луже, края приподнимаются, центр втягивается, потом всё выплёскивается наружу тонкими струйками гноя. Это оргазм разложения, он длится минуты три потом снова боль и снова оргазм. И так без конца. Я ненавижу это и я хочу чтобы это никогда не кончалось.

Вчера- или позавчера или год назад?- я попытался вспомнить своё лицо- не смог. Вместо лица только ощущение как будто кто-то сунул мне в рот гниющий язык и заставляет его глотать. Я вижу своё отражение в куске стекла которое откололось от разбитой бутылки и лежит в двух метрах от меня. Отражение дрожит, там нет глаз, нет носа, только коричнево-зелёная масса с прожилками чёрного как будто кто-то разлил моторное масло в болотную тину. А внутри- движение. Постоянное, медленное, как будто я беременный тысячами мелких существ и все они пытаются одновременно родиться наружу.

Я начал разговаривать сам с собой, вслух это звучит как бульканье и шипение, но внутри целые монологи. Я ругаюсь матом на пятнадцати языках которых никогда не знал, я молюсь всем богам которых презирал, я умоляю свою бывшую вернуться и посмотреть во что я превратился.

А потом я представляю, как она входит в комнату, снимает туфли, наступает босой ногой в меня и я обволакиваю её лодыжку, поднимаюсь выше, проникаю под кожу через поры, растворяю мышцы, кости, превращаю её в ещё одну лужу рядом со мной. Мы сливаемся, становимся одной огромной, пульсирующей, стонущей гнилью. И это самое близкое к любви что у меня осталось.

Иногда я слышу шаги за дверью. Сердце, которого уже нет, всё равно сжимается, я весь сжимаюсь, становлюсь меньше, гуще, темнее. Дверь не открывается, ни кто не приходит. Но каждый раз, когда шаги затихают, я испытываю такую тоску что вся поверхность лужи покрывается коркой соли- это высыхают мои слёзы которые я уже не могу выплакать по-человечески.

Я боюсь одного- боюсь что однажды кто-то всё-таки войдёт, увидит меня и не закричит, не убежит, а просто скажет:

- Оу... Вот оно что...

И начнёт раздеваться потому что поймёт что тоже уже начал гнить, просто медленнее, просто это ещё не видно снаружи.

Он ляжет в меня и мы сольёмся. Тогда я перестану быть один, но это буду уже не я, это будем мы. Мёртвое, думающее, бесконечно страдающее месиво из нескольких человек которые когда-то любили, ненавидели, смеялись, занимались любовью, ели, спали, мечтали. А теперь просто гниют вместе навсегда.

Сейчас я чувствую как моя левая часть- та, что ближе к батарее- начинает подсыхать, образуется корка, твёрдая, трескучая. Под ней всё ещё живое мясо которое корчится и пытается вырваться. Я разрываю себя сам, из трещин вытекает чёрная жижа с запахом тухлых яиц и сладкой гнили. Я пью её обратно потому что это я, всё это я.

Я думаю это. Я думаю это чтобы не сойти с ума окончательно. Но я уже сошёл.

Я думаю это потому что если я перестану думать словами- я останусь только ощущением, только болью, только гниением.

А так, пока я складываю буквы в голове, я ещё хоть немного человек.

Но ты ведь чувствуешь, правда? Ты ведь уже ощущаешь как между пальцами ног что-то липкое? Как в горле встал комок который не проглотить. Как в нос ударил запах которого на самом деле нет, но он уже внутри тебя. Ты ведь уже боишься посмотреть вниз. Вдруг там уже начала образовываться маленькая лужица. Твоя.

Не смотри, пожалуйста, не смотри вниз.
Я всё ещё думаю, но сами мысли уже расплываются и вылетают за границы меня. Скоро я забуду как их формировать и тогда останется только буль-буль-буль и бесконечное ощущение падения внутрь самого себя.



Эпилог
Мысли мёртвой головы

Сначала была боль, ни вспышка и ни удар, а медленное, вязкое присутствие будто кто-то налил внутрь меня густую тяжёлую жидкость. Она не имела границ. Нельзя было сказать: болит там или здесь. Болело всё что я мог назвать собой.

Я попытался вдохнуть и не понял получилось или нет- не было движения груди, не было прохлады воздуха, только боль, равномерная как пульс которого я тоже не чувствовал. Тогда я попробовал открыть глаза, темнота не изменилась.

Я подождал пока веки моргнут, но ничего не произошло, ни малейшего усилия мышц. Я захотел пошевелить пальцами и не нашёл пальцев. Захотел согнуть колено и не обнаружил колена. Тело не откликалось, более того- его словно не существовало.

Паника родилась мгновенно, но была странно глухой как будто ей не хватало пространства чтобы развернуться. Я не мог вскочить, не мог закричать, не мог даже содрогнуться. Всё что оставалось мне делать это мыслить.

Боль не усиливалась, она просто была- постоянная, липкая, неотделимая.

Память вернулась клочьями: свет лампы, белизна, чья-то ладонь на моём плече, моя собственная подпись- размашистая, уверенная. Я подписывал что-то важное, добровольное, осмысленное.

Я был уверен в себе, я всегда был уверен. В воспоминании я улыбаюсь, я говорю о границах сознания, о смелости идти дальше, произношу слова о бессмертии разума так, будто это уже решённый вопрос.

Теперь разум есть, а остального- нет.

Я снова пытаюсь дышать. Не из необходимости, а по привычке. Ничего, ни движения, ни ощущения. И вдруг я понимаю: возможно я всё ещё дышу, но просто не чувствую этого. Или не дышу вовсе и это уже не имеет значения.

Время становится густым, оно не течёт, а стоит. Мысли двигаются медленно как в вязком растворе.

Я ищу границы себя. Где заканчиваюсь я? Раньше всё было просто: кожа- это граница, тепло- внутри, холод- снаружи. Теперь нет ни тепла, ни холода, нет прикосновений, веса. Я не чувствую тяжести тела, не ощущаю поверхности под собой, ни давления, ни боли от неудобной позы- ничего.

Кроме самой боли, она начинает меняться, становится глубже, сосредоточеннее как если бы весь мир сузился до одного органа. Я начинаю подозревать что мир и есть этот орган.

Я пытаюсь вспомнить своё лицо. Не в зеркале, а изнутри- как чувствуется улыбка, как натягивается кожа на скулах, но образ распадается. Я помню черты, но не ощущение, помню форму губ, но не их движение. Я словно читаю биографию самого себя написанную кем-то другим.

Обречённость приходит тихо. Она не кричит, она просто встаёт рядом и смотрит.

Если тела нет, если я не чувствую ни рук, ни ног, ни груди, значит либо я парализован полностью, либо от меня осталась только мысль. И эта мысль пугает сильнее чем боль.

Я снова возвращаюсь к воспоминаниям: детство, двор, запах мокрой земли, но самого запаха нет, только память о нём. Как будто я читаю слово "земля" не ощущая его. Мир становится архивом, а я последним его читателем.

Я вспоминаю как впервые задумался о сознании, как удивлялся что электрические импульсы могут создавать любовь, страх, восторг. Как говорил что тело лишь носитель, а главный- мозг. Какое высокомерие.

Тело было моим домом, моим укрытием от бездны. Без него мысль это оголённый нерв.
Боль теперь не просто фон, она как подтверждение существования- когда она чуть ослабевает, я пугаюсь. Значит что-то угасает, значит часть меня перестаёт работать.

Я замечаю странную деталь: нет ни голода, ни жажды, ни потребности моргнуть, ни желания изменить позу, ни желания опорожнить мочевой пузырь или кишечник, никаких сигналов снизу.

Снизу... Это слово вдруг приобретает пугающий смысл. Снизу, где должно быть тело, там пустота, абсолютная тишина.

Я пытаюсь представить линию шеи, границу и впервые допускаю мысль: возможно, ниже неё ничего нет. Паника возвращается, но она беспомощна, ей негде развернуться, она крутится внутри как насекомое в стеклянной сфере.

Если я только голова, то где я нахожусь?.Нет ветра, нет запахов, нет ощущения пространства. Я словно подвешен в небытии. И всё же есть странная прохлада. Не на коже, а глубже, как если бы меня окружала жидкость, неощутимая напрямую, но влияющая на саму структуру боли.

Жидкость... Мысли начинают складываться в цепочку: эксперимент, сохранение тканей, консервация, формалин. Слово всплывает медленно, будто со дна мутной воды.

Формалин... Я чувствую как внутри меня что-то сжимается- ни мышцы, их нет, само сознание. Я вспоминаю разговор о сохранении мозга в растворе, о питательных средах, о поддержании активности нейронов. Я говорил что это шанс выйти за пределы смертности. Теперь понимаю что это не выход- это отсрочка.

Я пытаюсь пошевелить губами, убедиться что они есть, но не ощущаю их. Я не чувствую языка, не чувствую зубов. Моё лицо теперь только теория. Я голова в банке.

Осознание приходит не как гром, а как медленное прорастание ужаса- прозрачные стенки, раствор, отрезанная шея, аккуратно обработанная чтобы ткани не разлагались, электроды входящие в серое вещество. Я как голова профессора Доуэля...

Я один, нет шагов, нет голосов. Даже если они есть- я их не воспринимаю. Есть только я и вязкая бесконечность в которой я плаваю.
Боль становится частью среды, я больше не отличаю её от себя. Воспоминания растворяются быстрее, лица теряют очертания, события сливаются. Остаётся лишь общее чувство прожитой жизни как тёплый след который постепенно остывает.

Я думаю о смерти. Раньше она казалась мгновением, просто щелчком, теперь она растянута. Я умираю медленно, клетка за клеткой, мысль за мыслью. Безысходность- это не отсутствие надежды, это понимание что надежда неприменима.

Я больше не хочу бессмертия, я хочу конца, хочу чтобы боль исчезла вместе со мной. Но мозг упрям, он продолжает работать пока может, он держится за каждую искру.

Я чувствую как мысли становится реже, между ними появляются провалы, тёмные, тихие. В этих провалах нет ни боли, ни памяти и каждый раз возвращение слабее. Я остаточный импульс, я голова в формалине мечтавшая о вечности. И самое страшное: я всё ещё понимаю это.