Обломов 2. 0

«Жизнь! Что же такое ты воистину?!» Съежившись в маленького пергаментного человека, воскликнул Илья.
Тахта под ним умоляюще скрипнула, словно тоже искала ответы на эти вечные, старые-новые вопросы, и наш герой резко сел, очнувшись после затяжного дневного сна. Тусклое солнце в безразличии своём уже почти закатилось, забирая с собой остатки ещё одного прожитого дня. Будто бы возвращаясь в любимое прежнее, как в желанную материнскую вселенную, молчало вязкое время. Илья был типичным представителем никому не нужной интеллигенции в эпоху зумеров. Огромная библиотека, оставшаяся ему в наследство от родителей, стеной бесправия высилась в квартире, тоже доставшейся ему от родителей-инженеров-экологов. А сам он, проработав в РАН на отделении историко-филологических наук, так и не сумел, да и не хотел приспосабливаться к всё сильнее нараставшему упадку, который все почему-то пытались прикрыть идеей некоего прогресса. Поэтому из РАН он ушёл громко и со своей правдой. БОльшая часть жизни Ильи, казалось, беспрепятственно ускользнула и была столь малозначительна и невесома, сколь незаметна тлеющая дымом сигарета в полыхающем огнём доме. Первые полгода после ухода из академии он с ярым упорством занимался переводами статей, книг на заказ, подтягивал по английскому и литературе соседского ленивого девятиклассника. И писал. Беспрерывно. Много. Отчаянно. Эта борьба с собой и с миром, которая в безмолвных, но таких живых образах рождалась на бумаге в попытках установить последовательность всего происходящего вокруг, проносилась перед его глазами, словно всё, что человек считает важным сберечь, имеет свой независимый и непреодолимый порядок, и пока наша память, пытаясь сообщить легкоускользаемому «сейчас» достоверность и возвести на уровень бытия, этот порядок вшивая красными нитями в узорный покров событий, вынуждая наводить мосты к своей жизни не абы как, а с громким укором и по-хозяйски. Это если хотеть думать и задумываться, а нужно ли!? «Многие знания — многие печали», — вещал уставший Соломон в десятом веке, и Илья о том же вещал веке в двадцать первом. После гибели родителей в автокатастрофе он остался в сакральном одиночестве не только на этой земле, но, казалось, и во всей вселенной. Чёрная тоска временами просовывала свою холодную, шершавую руку. Гладила по голове. О, эта дремотная тяжесть, колючая, как шипы, гнетущая, как непрошенная любовь! Мысли, которые предательски возвращали туда, где, конечно, можно было бы что-то изменить, успеть и прочий набор несуществующих «если бы». Был, правда, у Ильи ещё институтский приятель Андрей, с которым вместе вроде и «пуд соли съели», да слишком изменилось всё за годы их взрослой, настоящей (как тогда думалось) жизни уже после окончания. Андрей всегда стремился успеть, чтобы просто успеть. Чем он только не занимался, лишь бы ухватить удачу за хвост: букинистика и антиквариат, машины и двигатели, даже магазин японских товаров умудрился открыть, когда был спрос. Андрей обладал невероятной харизмой, которая очаровывала буквально всех, стоило ему просто войти в институтскую аудиторию или появиться на каком-то ответственном мероприятии. Он умел не быть, но казаться, искусно приспосабливаясь, как хамелеон, под стремительно меняющийся мир. Поэтому спустя годы был прекрасно устроен в крупной компании, жил за границей. Илье звонил раз в год, как правило, в день его рождения. Что удивительно, никогда не забывал поздравить, и в трубке телефона по другую сторону «загнивающего запада» всегда раздавался бодрый голос, неизменно произносящий: «Желаю тебе быть проще и увидеть мир шире, чем ты о нём себе думаешь и считаешь!» Вот если бы нас всех осуждали за наши мысли, то всем нам была бы дорога в ад. Илья, как мог, сдерживал порывы вновь высказать, что он думает о столь резких изменениях, которые произошли за эти годы с Андреем, о его мещанском, тёплом себялюбии и готовности купить и продать всех и вся на своём пути. Но сдержался, ибо это лишь истина всегда одна, а правда — она своя для каждого. Дежурно поблагодарив и, как всегда, пожелав не кашлять, кнопкой «завершить звонок» вернул себя в свой прежний маленький, привычный мирок. В котором было всё, что нужно ему: то невидимое, что умело можно было прикрыть невысказанным, то неприятие реалий и неумение, по-детски беспомощное, жить в них. Равнодушие к достигаторству и непререкаемая, животная любовь к поэзии, литературе и тому, что он видел в ней — сладкую маету поэта перед выходом живого слова на нетронутый белый лист, маету от жгучего ожидания и одновременно волнения, которое предваряет выход на сцену, маету от слова «сближайтесь», после которого кончился Пушкин и вся русская литература в кровожадных боях возвеличила сама себя.
В дверь так некстати, неожиданно, зря позвонили. Очередная хлипкая попытка заставить его жить иначе. С телевизорами в каждой комнате, поездками на море не меньше чем два раза в год, обязательно наличие машины — большой, чтоб поместилась куча детей, которые почему-то тоже обязательно, как по протоколу, должны были быть, иначе ты и не мужик вовсе, а так, неудачник-романтик, прозябающий в недрах никому не нужной науки, в никому не нужной глуши собственных иллюзий. Это пришла Оля — добрая и почти святая в своих стремлениях заботиться о комфорте Ильи. Чтоб ему вкусно жилось, она почти каждый день баловала его домашними сырниками и блинами. Оля жила с ним по соседству. Работала в детском саду и совершенно, абсолютно точно была далека от науки, как и наука от неё, от литературы и всего того, что составляло счастье Ильи. В своё время его родители помогли достать для её матери дефицитное лекарство, продлившее той на годы жизнь, и теперь, зная, что Илья остался на свете один, считала своим долгом быть рядом, не понимая, что нет смысла искать изменения там, где их нет, словно капля, когда она расстаётся с тучей — совершать то, что должен. Всё это уже было, происходило и вчера, и позавчера. Эта удушливая любовь. Эта ожидающая взамен забота. Те же шаги в ощущении полноты бытия, которая, невзирая на ощутимую видимость направления и движения, сгущает всякое человеческое событие в один бесконечный момент. Что такое мир, как не игра безразличных сил и хаос немых виражей!? Так зачем же ему, Илье, это всё, причудливо-вычурная жизнь, как у всех. Как надо. Как должно быть. Он неохотно, с ленивым, уже даже не скрываемым безразличием открыл дверь. Поблагодарил за очередные хлопоты и готовку, но сырники не взял. Ничто, наверно, не бьёт так по-сиротски влюблённой женщине, как непринятие её стряпни. Олечка потупила взор, поправив очки-вертолеты, которые всегда невовремя норовили куда-то улететь с глаз, вероятно, для того, чтобы избавить хозяйку от видения жизни в розовом флере. Держа, как спасение от всяческих бед, этот пакет с сырниками, она тихо спросила: «А борщ вам принести, Илья!? В обед? Ведь работаете же, никуда не выходите, бедный!» Тут Илья уже просто не смог сдержать весь свой запас нигилистского «я» и громко, резко захлопнул дверь перед ничего не понимающей Олечкой. День не задался. Да к тому же солнечное сплетение совести почти у каждого идеалиста весьма уязвимо. Совесть Ильи довольно часто «икала», но он всегда унимал её тем, что это мир и люди вокруг примитивны и скучны, а он лишь в терпеливом участии позволяет быть этому миру вхожем хотя бы частично в «золотые чертоги» его бытия. Попытки заново вернуться к работе и написать хотя бы ещё одну строчку не увенчались успехом, и Илья незаметно для себя впал то ли в сон, то ли в забытье. Свет едва пробирался сквозь расплавленные облака. Начинался дождь. Город дышал сквозь шарфы и беспомощно мок под водной прохладой. На улицах люди искали спасения, и у них были те же грехи и печали, что у тех людей, которые в домах, и их уже не развеять ни теплом печи, ни пасхальным праздничным огнём. И с тем же отчаянием, с каким взбирается нищий на паперть в ранний час, вновь поднимется солнце, чтобы сотворить тени, землю, небо, людей из той хаотичной массы, в которой они безнадёжно запутались, как насекомые в паутине. Человеческий мир — заросли мелочных интересов, болото, где осока гнётся так, как диктует ветер. И всегда будет, во все века и времена один непонятый никем и отвергнутый миром и ушедший от этого мира «псих», чудак, гений, тот, кто спасается бегством, вынужденный существовать именно в том мире, от которого и из-за которого он и спасается бегством. Между этими двумя мгновениями нет ничего, нет времени — между ними лишь сконцентрированное бытие, натянутое струной. Но всегда, во все времена и судьбы эту планету вращают лишь эти чудаки! И именно благодаря им она ещё пока что вертится.