Из романа Прощенное воскресенье. Гл. Каскад

У Тенгиза выдался не лучший день. Да, он давно осознал, что смена черной и белой полосы в жизни – разумные испытания, посылаемые мужчине для проверки его на жизнеспособность. Когда-то испытывали мальчишки на улице, испытывал брат, склоняя к идее монархической Грузии, испытывал отец, предлагая оставить Грузию, явно погружающуюся в военные междоусобицы по выдворению из страны чужаков – русских военных, чей выбор в своих предпочтениях неизбежно склонится к поддержке абхазской стороны. И хотя русский Пуго уже показал в нескольких операциях, что русские не станут мешать грузинской стороне не дать расколоть государство, однако достаточной уверенности не было ни у кого, потому что противостояние с осетинами и абхазами и было продиктовано желанием провинций Грузии уйти под руку русских. Когда Тенгиз послушался отца – совсем черную зону удалось проскочить как в армии полосу препятствий, он же был отличником боевой подготовки, поскольку рос как и все мальчишки на вольном горном просторе. Трудности подобного рода лишь закаляют характер.

Сегодняшние проблемы выглядели каким-то безумным калейдоскопом, в котором сложно определить верную позицию. О, женщины! Всегда зло, приходящее с их стороны – самое коварное и искусительное. Змей ещё в раю подсунул им умение обманом и хитростью ломать любой человеческий план порядка и стабильности в угоду сиюминутной прихоти или похоти. Вот. Точно. Наконец-то, Тенгиз смог признаться самому себе, что его неожиданно переставший понимать отца, как авторитет, сын обольщён именно похотью. Леван как-то скоропостижно вышел из подростка в роль мужчины с его желаниями и искушениями, он, как беспечный отец, упустил в чехарде рутины этот момент, не дал сыну защитный барьер, и теперь, как говорят у русских, «ваши не пляшут». Да. Ваши, их довольно вольно относящиеся к нравственным законам девушки, танцуют у шестов и сверкают исколотыми ушами и пупками. Разве допускал Тенгиз, что мальчик как муха на мёд полетит, еще не оперившись, в сети шушарских бабочек?

И когда Тенгиз раскроет  глаза на правду себе и сыну, то получит жестокий удар жизни. Только дети умеют так ударить своих родителей – не просто непочтением  или непослушанием, а фортелем: «или ты признаешь моей право на любовь к Полине, или я ухожу из дома». Какое право? Какая любовь? Этот гормональный всплеск к голому женскому телу его сын принял за любовь? Да она милая девушка, возможно, мода диктует привлекать мужчин отрытыми ногами и руками. Но почему красота должна ходить по городу голая? Этот обнаженный пупок – настолько глуп его сын, что не чувствует разницу между смелостью и распущенностью?

Итак. Первый удар – Леван, хлопнувший дверью в коммунальной квартире, что тут же привлекло внимание соседей к скандалу между абреками.

— Не хватало еще поножовщину устроят. У них же у каждого кинжал в кармане, - немедленно прокомментировал кто-то бурный разговор  за стенкой комнаты грузин.

Одного подобного события было достаточно – выбить из колеи. Но тут вмешалась Ия. Разумеется, Тенгиз моментально вошел в её положение, где сын являлся центром вселенной, смыслом всего, что она делала. Однако Ия неожиданно, как бы включившаяся во всеобщее неповиновение правилам дома, заявила, что Тенгиз немедленно обязан бежать за сыном и вернуть мальчика домой. Там, куда ушел без разрешения ребенок, царила жестокость и жесткость в отношении чурок, там с Леваном могло произойти бог знает что, по сравнению здоровьем и благополучием сына уязвленные принципы Тенгиза становились для Ии пустым звуком.

— Захочет кушать – вернется! Миром правит голод! – вспылил Тенгиз.

— Голод? – Ия ошарашенно озиралась. В их доме никогда не знали голода. Вначале,  еще в советский период, голода не существовало в принципе. Семьи и Тенгиза, и Ии – обеспеченные уважаемые рода.

Когда в Грузии начался голод, война и настоящий голод, Тенгиз уже перевез семью в Ленинград. В этом городе рассказывали про голод, но очень давно. Во время блокады, когда ни Тенгиз, ни Ия еще даже не родились. Городом хотели управлять через голод?

— Ты что враг своему сыну? Ты хочешь им управлять как враги этим городом в блокаду?

Столь ужасного обвинения Тенгиз бы и придумать не сумел.

— Думай, что ты говоришь, женщина! – это был крик отчаяния.

Тенгиз редко повышавший в доме голос, хотел остановить жену. Однако безумная опустилась на колени, как это всегда делают их женщины, когда все аргументы ими исчерпаны:

— Верни мне моего сына, Тенгиз! Богом заклинаю! Я терпела всё твое безразличие, твоих посторонних женщин, твои колкости – только ради нашего мальчика. Потому что ему без тебя здесь не выжить. И дома война – нам нет дороги домой. Верни мне его, Тенгиз!

Миром правит голод и любовь. Где же Тенгиз слышал эту фразу? Он стоял на коленях своей секретной комнате в ресторане грузинской кухни, той кухни, что давно умерла в самой Грузии – и пытался найти точку поры. Наугад раскрыв Новый Завет прочитал знакомую притчу про блудного сына.   Любовь! Любовь и голод правит миром – возможно, это Тенгиз придумал сам. Как бы то не было – стоило поверить писанию предков. Любовь победит, и Леван придет к отцу и склонив голову признает правоту Тенгиза. И тогда Тенгиз накроет богатый стол – настоящий грузинский стол, и все обретут умиротворение и покой.

Ободренный Тенгиз притворил дверь секретной комнаты, бросив прощальный взгляд на красные кресты грузинского флага на стене, и отправился заниматься привычными делами. Черная полоса была преодолена отличником боевой и политической подготовки – и это было не шуткой. Отец Шалва получил несколько благодарностей от командования Советской Армии,  на каждого их своих сыновей. Отец думал, что его дети где-то там далеко от родины, не посрамили Грузию. Сегодня Тенгиз тоже далеко от Родины. Почему он вспомнил за боевую и политическую. Если бы Тенгиз мог мысленно в эту минуту перенестись в любимый Тбилиси, и услышать, что воющие грузины, обстреливающие улицы родного города из артиллерийских орудий по отработанной за годы службы вводной среди чистого грузинского, отдают привычные русские команды с грузинским акцентом:

— Заряжай. Огонь!

Тенгиз бы почувствовал, что полоса препятствий еще только разворачивается перед ним своими непреодоленными пока каскадами.

Вечером, перед закрытием ресторана, последнюю каплю в чашу неопределённости сегодняшних событий добавила администратор Ирма.
Ирма затмевала свой красотой глаза любого мужчины рядом. В сорок лет природная сила горских женщин, если им позволено мужем и обстоятельствами не померкнуть от заботы о хлебе насущном, является в полном своём расцвете. Тенгиз давно заметил присущую только этой женщине особенность: темно-карие глаза в минуту гнева или какой-то сильной радости меняли свой цвет на золотистый – такой взгляд присущ только благородным кошкам, обладающим ночным видением.

—   Грдзнэба, - таким словом определяла бабушка Нуца дар присущий в её домашней версии исключительно грузинкам.

— Ступа с бабою-ягой, - подначивал бабушку брат Темури, наконц-то после хорошей трепки, выучивший непонятный стих по русскому языку.

— Какая ступа? Чапи что ли? (чапи был редкостью, которую бабушка хранила как помять о своей маме, и использовала только для перетирания чеснока – чеснок в поверьях бабушки  отгонял от дома злых духов, возможно, любовь к хорошей грузинской кухне, проявившаяся в Тенгизе – это проявление его безмерной любви к бабушке Нуце).

— Нет, не чапи. Ступа – это для нечистой силы! Чтобы летать к людям!

Удивлению далекой от русской классики бабушки не было предела. Как можно заставлять ребенка учить стихи про полеты нечистой силы? Да еще в ступке для перетирания чеснока. Хорошо бы баба-яга летала на волке или диком кабане. Куда ни шло. На то они и оборотни. Но как может летать деревянный чапи? Бабушка сменила гнев на милость и попросила Шалву больше не наказывать мальчиков за непонимание русских сказок. Потому что так не бывает – зачем детей учить глупостям?

Вот из бабушкиных поверий и явилась к Тенгизу колдовская сила грдзнеули Ирмы. Грдзнеули – женщины способные менять облик и управлять погодой. Управлять сложной кухней грузинского ресторана в северном русском городе.

И Ирма справлялась со своими обязанностями лучше не могло бы и быть. Тенгизу всегда казалось, что это дух Нуцы привел Ирму в его бизнес, как модно говорить у русских. Однако именно этот дух и создал Тенгизу сложности, когда Ирма в отрытую стала проявлять свою женскую симпатию хозяину ресторана.  Отказ от близости на основании того, что Тенгиз не хочет иметь дела с грузинскими женщинами, казался Ирме обманом:

— Неужели у тебя дома не было грузинок, помимо жены?

— Были. – от пристального колдовского взгляда влюбленной женщины не хотелось прятаться за явной неправдой. – Но это было дома! Ты можешь понять разницу? Ты – не вдова. Ты замужняя женщина. Я не смогу смотреть в глаза нашим мужчинам.

Сложность положения обуславливало то, что Мераб, муж Ирмы, преданный сторонник первого президента Гамсахурдия, сегодня воевал уже не в Грузии, а, по непроверенным сведениям, в Чечне. Он был одним из тех сторонников Звиада, которые ушли вместе с телом мертвого Гамсахурдия в Чечню. Мули Мзия, младшая сестра Мераба, воевавшая за целостность Грузии с сепаратистами в Абхазии, невзлюбила Ирму, когда та решила перебраться в Россию.

— Ты не грузика! Ты никто! Увозишь детей Мераба на чужую родину. Это всё твой отец – интернационалист, это он научил тебя оставить моих племянников без своей родины.

— Нельзя быть такой жестокой, Мзия. Ты хочешь, чтобы они тут погибли в пустой войне нашего народа. Зачем была война в Абхазии? Потому что вы хотели, чтобы все были грузинами. А абхазы не хотели быть грузинами. Они хотели быть абхазами. Батоно Валико тоже перевёз семью в Сухум – на другую родину. И вы с братом воевали за чужую родину.

— Какая же ты глупая! Мы воевали, чтобы везде была наша родина Грузия! Сухум – это же Грузия. Мало ли как оно было раньше, когда дедушка поселился в Сухум – это была Грузия. Не было такой страны Абхазия. Ты можешь это понимать? Я уважаю русских – но у русских есть своя земля. А здесь будет только Грузия! Больше никаких колоний России.

— Только для грузин?

— Да. Только для грузин. Русские пусть приезжают. Но в гости. И Абхазию нашу мы им не отдадим -потому что это наш с Мерабом город – я там выросла, там могилы дедушки и бабушки. А ты увозишь детей на чужую им родину. Пользуясь, что Мераб далеко.

Однако Ирма все же уехала с отцом и детьми в Питер.

Первое, что сказала эта удивительная женщина, когда вошла в кабинет Тенгиза:

— Мой отец тоже интернационалист.

У неё в венах текла не только грузинская, но и греческая и русская кровь. Мзия была права по-своему. Какая из неё грузинка с таким отцом. В момент первой встречи ни Ирма, ни Тенгиз еще не знали, какая неразделенная любовь будет помехой в их теперь общем деле. Обделенность Ирмы Тенгиз как умел переводил в жесткие рамки профессиональных обязанностей, с которыми женщина справлялась как истинная грузинская диасахлиси. Ей как старшей хозяйке можно было доверить всё: от ключей до наведения порядка в коллективе.

И именно дочь интернационалиста (почти ругательство для Грузии, обуреваемой национализмом) Ирма не очень хотела брать на работу не своих.

Как бы не замечая мрачного настроения Тенгиза, целый день срывавшегося на подчиненных то на кухне, то в зале, Ирма выглядела как воин перед атакой:

— Тенгиз, ты меня не послушался, - разговор начался с укола по самолюбию хозяина, проигнорировавшего мнение умной женщины.

— И что теперь? – уточнил не расположенный к долгой беседе Тенгиз.

— А теперь у тебя большие проблемы.

Тенгиз решил, что до Ирмы как-то дошли слухи о проблемах с Леваном, отчисленным из университета за дебош в салоне красоты и драку в госпитале.

— Мои семейные проблемы тебя не касаются, женщина, - отрезал окончательно разозлившийся на  не заканчивающийся каскад осложнений Тенгиз.

— С каких пор Галина входит в круг твоих семейных проблем? – в голосе его администратора сквозило неподдельное непонимание. – Я что-то упустила?

Ия и Галина никогда не пересекались, и не могли пересечься. Ия редко бывала у мужа на работе и почти ничего не знала о его проблемах и бизнесе. Хорошей грузинской жене отводилась роль хранительницы очага и воспитательницы сына. Галина – молоденькая приятная во всех отношениях украинка, была принята на работу лично Тенгизом, минуя мнение Ирмы, предпочитавшей персонал из тех людей, что воспитаны в одном духе, на одинаковых понятиях и ценностях.

— При чем здесь Галина? – о эта извечная женская ревность – и в лучше времена мужчине тяжело справиться с женскими прихотями и эмоциями.

— Ты, конечно, не в курс, Тенгиз, - глаза Ирмы сверкали магическим огнём, очевидно, что женщина как может сдерживает свой гнев. После паузы, как бы перекрывшей дыхание, Ирма ответила. – Галина беременна от тебя.

Тенгиз почувствовал, что лестница с сломанными ступеньками, на полосе препятствий называемая «каскад», уходит из-под ног – он больше не видел ни одной перекладины.

Галина понравилась Тенгизу с первой минуты, когда кто-то привел девушку в обход Ирмы наниматься посудомойкой. Он не помнил кто это был, да и не важно. Перед ним стояла невысокого роста точеная славянка с тяжелой бархатной косой на груди. Девушке было что-то лет двадцать пять, она уже поработала у себя на Украине официанткой в кафе. Умела стоять по струнке – смирно, соблюдая иерархию обслуживающий персонал – посетители или хозяин.  И все вместе сложилось не просто в согласие взять Галину с улицы в «дом грузинской кухни», но и в желание приблизить её к себе как женщину. Все равно недалек день, когда бы Галина пошла по рукам местных бригад.

И Тенгиз, чувствуя себя благодетелем, спасал Галину. Он дал той работу, снял за свой счет комнату в коммуналке. Близость, как благодарность за блага понималась Галиной вполне себе разумеющейся. Надо отдать должное за полгода с момента знакомства Галина ни разу не дала повод усомниться в её порядочности, что для Тенгиза в этом городе-притоне греха было как раз сверхважным.

Погрузившись в принятие ситуации, Тенгиз не вслушивался в речь Ирмы. А та настаивала на непростительной мужской безалаберности в выборе сказать бы наложницы для патриарха. Слово секс еще не вошло в моду в словарном запасе грузинского языка.

— Никогда ни одна грузинка не поставила бы своего мужчину в подобное глупое положение, - закончила Ирма.

«Ни одна – это она про себя», - вник в женские обвинения Тенгиз. Мужчина при всех своих интересах на стороне, ни до женитьбы, ни после ни разу не оказывался перед столь реальным фактом, как беременность женщины. Как решался вопрос ему и в голову не приходило уточнить. Может быть раньше, дома, семьи его женщин как-то выходили из положения – если такие уже было. Язык женщин Грузии – это очень скрытный язык. Возможно, имейся у него сестра, он знал бы что-то поболее, но у него был только брат – и Тенгизу было невдомёк тайное женское языковедение. Как бы то ни было раньше – проблема явилась сегодня во всей красе, сверкая золотом глаз Ирмы.

— Хорошо, - устало махнул рукой Тенгиз, - можешь идти.

— Это все? - не поверила, воздев свой орлиный профиль, как бы призывая небо в свидетели, Ирма, убежденная, что без неё Тенгизу не решить внезапную проблему. Лишь она одна понимает менталитет грузинских мужчин в создавшейся ситуации.

Тенгиз между тем ни слова ей не ответил. Однако красноречивый взгляд, скрестившись с глазами Ирмы, являлся лучшим ответом.

В притихшем ресторане только персонал закачивал поздний ужин, когда Тенгиз второй раз за сегодня попытался заручиться поддержкой Слова Божьего. Мужчина не был уверен, что таким простым образом он все правильно поймет в Воле свыше, однако это было лучше, чем ничего.

Перед отъездом в Ленинград дядя Корнели убедил Тенгиза получить благословение в Атени Сиони, для чего им пришлось ехать в Гори. В это время архитектурный музей уже передали под богослужения, и строгий старый монах предложил Тенгизу купить на дорогу красиво изданный Новый Завет и еще советский буклет, где были собраны наставления грузинских царей и мастеров, выгравированные ими на стенах монастыря.

— Одна и та же уже знакомая надпись или притча в разные минуты жизни отрывается человеку с новой стороны.

Утренняя притча про возвращение блудного сына, точнее соблазнённого блудницей, убедила Тенгиза в верности его решения не поддаваться на безрассудное поведение Левана. Теперь же как бы невзначай на глаза попалась притча о разумных и неразумных девах. Галина в этом варианте развития событий получала статус неразумной девы. Поскольку тоже была христианкой, носила серебряный крестик, то спрос с неё был соответствующий. Когда Бог хочет наказать – лишает разума. Трудный день наконец-то завершился, хотя, по сути, он завершился еще час назад. На часах было ближе к часу ночи.

Когда Тенгиз вернулся домой его умиротворенность как рукой сняло. Первое что спросила заплаканная Ия:

— Ты нашел его?

Диван сына был пуст, хотя и заправлен для сна.

Их коммуналка состояла из двух комнат – побольше, проходная, использовалась как гостиная-столовая и как комната Левана. Меньшая была родительской.

Ия встретила его у порога, вероятно, наблюдала из окна: когда появится во дворе машина мужа.

— Он придет сам. Не нужно за ним бегать, - Тенгиз еще не потерял уверенности в своей правоте и Божественном провидении.

— Ты не искал Левана? Где же ты был полночи? – Ия уже не падала на колени, она становилась какой-то совсем чужой и странной.

— Почему его нужно искать? Он взрослый – раз решил спорить с отцом. Взрослый мужчина должен уметь отвечать за свои поступки.

Ия тяжело опустилась на стул у обеденного стола, её лицо стало каким-то распухшим, разочарованным, словно слезы слизали последнее женское обаяние. Или может быть Тенгиз давно не всматривался в лицо самой близкой его женщины?

За сегодняшний день он почти не вспоминал об Ие. Он гневался на сына, занимался делами, потому что ресторан не то место, где можно что-то пустить на самотёк, он возмущался Ирмой, неправильно, чисто по-женски, сообщившей о проблемах с Галиной, он искал точку опоры в созданной глупой девчонкой ситуации. Он искал Божественный промысел, когда молился. И ни разу не представил себе, каково сейчас его жене.

Ия сидела отрешённая, молчаливая, как будто неживая. И Тенгиз, убежденный в своей правде, никак не находил слов, чтобы женщине передалась его уверенность. Он не сумел бы правильно пересказать притчу о блудном сыне. Наверное оттого, что в той притче вообще не упоминалось о матери тех двух сыновей. Когда один ушел – второй остался дома. Может быть, это и было утешением для матери, отчего жено ни разу не упомянута в притче.

— В чем я неправ? Ты думаешь, что эта его любовь – калишвили?

— Тенгиз! О чем ты говоришь? Какая разница девственница она или нет? Он же не жениться на ней собирается. Твой сын сейчас где-то ночью, один, в чужом городе! А ты совершенно спокоен? Тебя мучает лишь вопрос её чистоты?

— Это не просто вопрос! Это большая ошибка, которую может совершить мой сын.

— Его ошибка? А кто привез мальчика в чужой город? Здесь другие обычаи, Тенгиз. Ты же не слепой. Здесь не обязаны девушки выходить замуж девственницами. И потом - Леван не собирался на ней жениться.

— Он не собирался? Его уже отчислили из университета! Он уже подрался с какими-то местными националистами. Он устроил дебош в салоне этой девушки. Я выручал его милиции. Его отчислили из универа – и никто не стал меня слушать, когда я предложил деньги, чтобы этого не случилось. Что он творит, Ия? И ради кого? Кто она? Что она? Ты же видела её! Я должен был молча наблюдать это всё?

— Я знаю одно!  - поднялась Ия, чтобы идти спать, раз уж пока ничего нельзя было поделать. – Кто-то из нас должен вернуть сына домой. Мальчик не выживет в этом городе в одиночку.

Утром Ия не посчитала нужным поняться и приготовить мужу завтрак. Тенгиз, конечно, мог не обратить на это особого внимания – ресторан не то место, куда нужно обязательно уходить хорошо подкрепившись. Поведение жены могло вызвать лишь досаду, потому что именно с утра Тенгиз принял решение заехать в Галине, поставить все точки над и, как говорят у русских.

Тенгиз сторонился общей кухни, не взирая, что все пять хозяек коммуналки поддерживали кухню в приличном виде. Столовой отводилось место в большой комнате. Однако сегодня Тенгиз заварил себе кофе и приготовил бутерброды с сыром, и остался завтракать в кухне. Еще было довольно рано – день был субботним, так что ему пока никто не мешал, кроме появившегося по делам Серго, мальчишки-соседа лет одиннадцати. Голодные глаза Серго, называемого так только Тенгизом и Леваном, выдали мальчика с головой.

— Бери чашку – будем завтракать, - пригласил Тенгиз.

Сергей с мамой Леной, тридцатипятилетней усталой, но яркой рыжеволосой девицей, явно красившейся не в дорогих салонах, поселились в квартире года полтора назад.  Мальчик, старавшийся заработать на карманные расходы, зачастую мыл по собственной инициативе машину Тенгиза – так они сошлись поближе.

До переселения в коммуналку у родителей Серго была отдельная квартира. Но что-то там случилось и когда отца посадили, то квартиру пришлось вернуть бывшему владельцу. Бригада отжала её в свое время за долги у какого-то торгаша. Чтобы семья сына не оказалась на улице родители, бабушка и дед Серго, разменяли свою квартиру на две коммуналки. У Лены была еще младшая дочь, но девочку пришлось отвезти куда-то под Вологду к Лениной маме. А Серго учился в школе и помогал маме на рынке.

— Ты опять идешь капать траншею?

Несколько раз Серго рассказывал, что мальчишек покрепче какой-то торгаш нанял копать фундамент под его строящийся где-то на Ржевке магазинчик. Тенгиз тогда все не понимал: почему стройка ведется кустарным методом.

— Экономит. Но копать тяжело, - соглашался на замечание дяди Тенгиза Сергей – это же не детский труд.

Родители Серго закончили легендарную «тридцатку» и должны были строить корабли, как дед Андрей, отец Серёжиного отца. Но тут грянул развал заводов, и мама оказалась на рынке, а отец в том самом рекете, за который его и посадили. Серега считал, что это еще хорошо. Одного из их бригады расстреляли вместе с сыном, Серегиным ровесником.

Тенгиз не чувствовал сочувствия Лене и её семье, потому что сам столкнулся с беспредельщиками подобного пошиба.  Когда его бизнес пробывали обложить данью. Грузинские авторитеты вписались за Тенгиза, и теперь платить приходилось своим. Благо бывшее кафе, а теперь ресторан грузинской кухни, не имели того масштаба, чтобы на него позарился кто-то из грузинских авторитетов. На сегодня в этом крылось препятствие к расширению бизнеса – кто мог знать, когда авторитеты захотят легализовать свои капиталы, через такие вот ресторанчики?

— Вырастешь – пойдешь сам строить корабли, раз это наследственное дело в вашей семье, - соглашался Тенгиз, когда Серго рассказывал про любовь покойного деда к кораблям.

— На это не проживёшь, - вздыхал Серега, - а мне надо собрать на квартиру, чтобы мы забрали назад Наташку. Она тоже хочет жить с мамой.

Посторонние мужчины, крутившиеся вокруг взбалмошной Лены, не вызывали уверенности, что мальчик когда-то осуществит задуманное. Для подобного накопления капитала женщина должна была вести совсем иной образ жизни.

— Отец вернётся – и мы вместе, - рассчитывал Сергей. По секрету Тенгиз узнал, что семье помогают из общака братки.

 — И маме твоего отца тоже? – солидарность русского криминала показалась неожиданной.

— Нет. Только жене, мам они не помогают.

Да. Это другие обычаи. Тут все другое. И Тенгиз не поехал с утра к Галине. Он перенёс встречу на поздний вечер.

— Это правда? То, о чем уже говорит Ирма?

Галина всегда терялась, когда Тенгиз проявлял в чем-то мужскую настойчивость.

— Правда, - девушка не нашла, что добавить.

Разговор происходил в её небольшой коммунальной комнатке. Тенгизу и в голову бы не прожгло пригласить Галину куда-то для общения. Он всегда приходил к ней в удобное ему время, приносил что-то из продуктов: не вино, не сладкое или что-то подобное. Он приносил обычные продукты – не деньгами же рассчитываться, как с проституткой. У Галины и так была очень хорошая для посудомойки зарплата, где-то на треть выше принятой. У неё была бесплатная комната. У неё теперь был еще и лишний в этом мире ребенок.

Родится какой мальчик. И назовет она его Сергеем. Серго звали школьного приятеля Тенгиза, оттого он и переиначил имя соседа в Серго, что мальчику пришлось по душе. И будет этот Сергей жить в этой комнате с мамой, к которой ходят какие-то  качаги, пока им не дадут десять лет или не пристрелят вместе с непутевой мамашкой.   


— Этого не может случиться. Это грех.

— Кто так решил? – Галина как-то слишком спокойно задала странный вопрос.

— Так решил Бог.

Тенгиз понял, что именно его, человеческая прихоть любодеяния  и появление незаконного ребёнка, вызвали нарушение Божественного Закона, и это создало не зависимо от участников неконтролируемую цепную реакцию хаоса, затянувшую в своё жерло законного сына Левана, потому просто следовало восстановить закон и порядок вещей  (в эту минут на память Тенгиза пришла ночная страница из книги: фреска царя Давида со стены в Атени Сиони: «кто бы это не читал – помолитесь за меня»).

Тенгиз не озвучил подробностей, что имелось ввиду и без дополнительного уточнения было очевидно.

Галина не впала в истерику, чего слегка опасался Тенгиз, не знающий как обычно женщины реагируют в таком положении.  Не стала перечить. Не приняла вид обиженки.

Она неожиданно задала странный вопрос:

— А если бы не было жены – вы бы взяли меня в жены?

Выканье Галины было не совсем продиктовано иерархией. Хотя на работе Галина, как и все, обращалась к хозяину ресторана: Тенгиз Шалвович.

В той местности, откуда была родом украинка, оказывается, по традиции к старшим, даже к родителям, обращались на вы.

Неуместное слово, произнесенное Галиной – жена, как-то переиначило ситуацию. Разумеется, Тенгиз знал женскую уловку – разбить старую семью и выйти замуж за обеспеченного человека. У русских так поступали часто. Но он не помнил случая, чтобы русские были так наивны и пытались через беременность разрушить грузинскую семью.  Она хотела стать его женой просто так. Не вдаваясь в реалии мира. Просто его женой.

А жена – пусть и в словах бестолковой девчонки – это уже совсем не то же самое, что «иди и не греши».

На этой минуте не чувствующий себя ничем Галине обязанным, Тенгиз понял, что его притча про разумных и неразумных дев – это не про беременность. И тогда он пообещал заплатить очень хорошую сумму за частную клинику. Он не откупался. Это было бы глупо. Тенгиз хотел оказать Галине помощь: лучше и с меньшими потерями для здоровья выпутаться из ошибки. Ясно же, что сама девушка не найдет достойных денег на достойную клинику.
Единственное, что услышал в ответ Тенгиз:

— Хорошо.

Уходя от Галины, которая пообещала уволиться, чтобы слухи не расползлись по коллективу, Тенгиз считал себя правым – он и без посторонней женской помощи Ирмы нашел достойный выход из ситуации.