Дело давно минувших дней

А в Бире снег летел, как пепел серый,
Над выжженной землей гудел февраль.
Мы были в карауле, мы были на пределе,
Где взрывом искорежена и медь, и сталь.
Артсклады спят под ледяным покровом,
Но смерть таится в мерзлой колее.
Мы шли впятером по сугробам суровым,
Оставив след на раненой земле.

Двухтысячный стоял, мороз под тридцать,
По срочке нас закинули в наряд.
На периметре нам по ночам не спится,
Лишь угли старых взрывов там горят.

Вокруг застыли сопки в очертаньях,
Четыре года, как прошел пожар.
Деревья замерли в немых страданьях,
Храня в стволах тот адский, старый жар.

Периметр топтали, броники давили,
АКСУ привычно терло нам плечо.
Металлоискателей мы местных там ловили,
Что лезли за латунью горячо.

Шли вдоль забора, видим — дым струится,
За сопкой скрылся, средь гнилых руин.
Там мужичок решил чайком взбодриться,
Среди воронок и коварных мин.

«Слышь, мужик, чеши отсюда быстро!» —
Мы крикнули, — «Здесь мины, лучше не шути ».
Он буркнул: «Ухожу», — и искры от костра
Погасли средь полночной пустоты.

Но жар костра в земле беду заставил
Проснуться средь замерзших, мертвых скал.
Огонь заразу в глубине расплавил,
И механизм мины вмиг затрещал.

Тот крик тягучий воздух расколол,
Мы бросились назад, ломая снег.
Мина в земле — огонь её нашел,
Прервав его стремительный побег

Лежал он молча, уходя во тьму,
А рядом в ботинке — только лишь ступня.
Кровь алая — под стать костру тому,
Слепила в белом свете ,ходь и тьма.

Я жгут достал, стянул потуже ногу,
Чтоб жизнь не утекла в холодный плен.
Пока пацаны звали на подмогу,
Ведь не было у нас спасительных сирен.

Минут через двадцать «шишига» примчалась,
ГАЗ-66 рвал снег, не чуя дна.
А ведь нам баня в пятницу мечталась,
Но кровь на льду — теперь она одна.

В больнице местной — доза промедола,
И в Биробиджан, в ночной помчала шоха.
Мы ж объяснительные писали под протоколом,
Начкар за нас ответил — вот беда.

Прошло лет шесть, я строил там дороги,
Под грейдер «чернуху» сыпал я.
На «чертиках», где были те ожоги,
Что нанесла нам бирская земля.

Гляжу я в зеркало — старый велик катит,
К нему прицеп — коляска от детей.
В ней груда лома — на копейку хватит,
Сборщик металла среди тех путей.

Он попросил огня — дымок вдохнуть,
Я глянул — и февраль в глазах узнал.
«Мужик, это же ты!
Я тот боец, что смерть твою прогнал»

Он замер вдруг, штанину вверх задрал,
Протез железный показал, не пряча глаз.
«Работы нет, вот мой и капитал», —
И укатил на «чертики» в тот час.

Я долго вслед смотрел, как он крутил педали,
Как коляска с медью прыгала в дали.
Мы в той стране тогда не выбирали,
Где нам служить, и где держать рубеж земли.
Судьба свела нас снова на обочине,
Протез стучал о ржавую педаль .
Он жив. И значит, той февральской ночью
Не зря я жгут в карман свой запихал.