эгле - королева ужей

Эгле, Эгле – иголки
от темной хвойной елки,
да стройный стан,
да гибкий чуткий ум.
Эгле, Эгле – иголки,
не ствол, а стержень ёлки,
да корни – подгнивают,
не растут.

она сейчас
стоит,
на берегу.

***

светлое утро, озёрная гладь, и хохот её сестер.
Эгле – словно ель, словно дикий янтарь и словно живой костёр.
а в брошенном платье на берегу шевелится и шипит
тот, про кого мы не знали тогда, что Эгле он пришёл губить.

одной из сестёр для неё была я, было трое нас в этом «до».
но кто может спорить с самой судьбой? а истории быть такой:
мы на берег выходим, а уж шипит: «выходи за меня, Эгле!».
и из рукава её платья глядит. мы хохочем: «каков жених!».

мы с сестрёнкой домой, а нагая Эгле остаётся с ужом одна.
и не смеет взгляд от него отвести. вечереет. взошла звезда.
и Эгле уже злится, Эгле в слезах, и Эгле не пойти домой:
меня не было там. и никого, кто бы мог тогда дать отпор. 

а уж говорит уже в сотый раз свой змеиный шипящий вздор:

«Эгле, Эгле, девица,
невестой назовись мне,
пойди за мной,
моею, Эгле, стань.
Эгле, Эгле, девица,
моя, видать, зарница,
мой вечер, мой закат, моя искра.

я не уйду,
пока не скажешь
«да».


***


вечер – обычный, вернулась Эгле, но как будто бы не своя.
наутро прядёт, да выходит не шерсть – всё куделя, колтун, петля.
мы смотрим, не знаем: и что сказать? и только открыли рты –
за оконцем шипят, и темнеет наш двор, шевелятся его кусты.

и Эгле побледнела: толпа ужей, что змеиным живым ковром
покрывает траву, повторяет одно – целой тысячей голосов:
«мы – не воры, мы – сваты, откройте дверь, снарядите невесту в путь.
мы за младшей: обещана и отдана, слово данное не вернуть».

и трясётся, как лист, моё солнце – Эгле, но обещанного не взять.
на гусыню, на тёлочку, на овцу нашу девку – не обменять.
и выходит к крыльцу, и, прищурив глаза, говорит: «раз уж я дала
обещание своё – только мне отвечать. не печальтесь, отец и мать».

и уходит в туман, и клубятся ужи, и кукушка глумится власть:

«Эгле, Эгле, водицы
тебе да не напиться,
так что купайся в ней,
в неё скорей ныряй.
Эгле, Эгле, ужица,
и правда – что зарница,
невеста – пусть хотя и короля,

но всё еще,
но всё ещё
ужа».

***

я не видела, что было дальше, и я знаю то лишь со слов.
вот смотрит Эгле прямо в пену озёр – и жених глядит на неё.
и пена кипит, и касается ног, и выходит царь вод и змей:
«Жалтис – то имя моё, Эгле, открываю его – тебе.

лишь для тебя я бросил свою кожу медную и чешую,
лишь для тебя открыл имя своё, и тебе назову табу.
и последний вопрос, что тебе я задам: ты полюбишь меня, змею?»
и, не думая даже, сказала Эгле: «полюблю, полюблю, полюблю».

девять лет, девять зим, как в озерную гладь занырнула моя Эгле.
и два сына и дочь – вот что вышло у них на далёком илистом дне.
и когда я смотрела зимою под лёд, мне казалось, её глаза
где-то там далеко открываются мне, и мне машет её рука.

и я говорила сквозь прорубь и лёд каждый раз – всё одни слова:

«Эгле, Эгле – иголки,
от темной хвойной ёлки,
и стройный стан,
и гибкий чуткий ум.
Эгле, Эгле, сестрица,
верна, как лебедь-птица,
смела, востра, да будто бы стрела.

не дай забыть тебя,
не дай забыть тебя,
сестра».

***

Эгле никогда не была беспринципной, Эгле точно знает такт.
и та дочь худа, что навечно забудет, уехав, отца и мать.
и просится в гости, но мрачен супруг, и ей отвечает змей:
«пойдешь – но за это из злата клубок ты шерсти спряди и свей».

вот хитрый колдун! и такая напасть: Эгле третий день прядет.
но кудель не убудет. не сдастся Эгле, только губы лишь подожмёт.
и старая нянюшка шепчет ей, как расплести эту тайну:
Эгле берёт спицу, втыкает в кудель – и колдовство тает.

и, снявши заклятие, мужу несет с улыбкой златой клубок.
царь смотрит, и в сердце его становится странно и тяжело.
«ботинки железные износи» – «коль надо – я изношу».
«и хлеб в решете поди заведи» – «надо, милый, – я заведу».

и с улыбкой Эгле предвкушает свой путь. а король говорит ко сну:

«Эгле, Эгле, царица,
пойдешь домой, змеица,
ты назови
заветные
слова.
Эгле, Эгле, девица,
коль красным забурлится
холодная озёрная вода:

я – мёртв, Эгле,
я – мёртв, Эгле,
мне жаль».

***

и это так странно: однажды Эгле не смогла отказать царю,
и в воду нырнула! – женой чтобы стать повелителю вод и бурь.
нагая стояла почти что в ночь, обещала ему себя.
а теперь уже он не сумел отказать, не сумел её удержать.

видно, правда в молве, когда говорят, что судьбу нельзя обмануть.
снарядивши жену, снарядивши детей, провожает царь-уж семью,
обнимает детей и целует Эгле, подмечает им свой запрет:
мол, слово заветное никогда, никому открывать не сметь.

и как были рады отец и мать, и сестрёнка, и брат, и я,
когда на порог к нам пришла Эгле, с нею – дочка и сыновья.
и только соседи, завидев Эгле, шипят, словно бы в бреду:
мол эта ужица с ужатами точно – пришла навлекать беду.

послушав соседей, брат убеждает Эгле очернить судьбу: 

«Эгле, Эгле, сестрёнка,
моя стройна ты ёлка!
ужа ты брось!
останься с нами! ну!
Эгле, Эгле, девица!
а мужняя станИца
тебе к чему,
тебе, скажи, к чему?

Эгле же говорит: я не уйду.
от мужа – ни за что я
не уйду».

***

и долго расспросами брат измывался над бедной моей Эгле.
да только ни тайну, ни слово заветное не вынуть, не углядеть.
хохочет соседка, бросает ему: «ах, парень, а ты глупец!
что мать вам не выдаст – то дети расскажут за куклу и леденец».

на пастбище брат забирает с собой сына старшего из ужат.
на ласку тот хмур, на побои – молчит. он ни слова не рассказал.
средний ужонок – и пусть ребёнок, но тоже – не подкупить.
а младшая дочь, испугавшись угроз, заплакала – всё говорит. 

и поутру, и по первой росе, с косой брат к воде идёт.
а я знала сначала, я слышала их с соседками разговор!
и, вытерев лезвие о траву, вернётся мой брат домой…
а сестра моя воёт, ревёт, беснится, изводится злой тоской.

Эгле моя чувствует – сердцу тяжко, но не поймёт – за что.
и мы все молчали. и в этот раз – никаких не бывало слов.

***

за час снарядилась в дорогу Эгле, собрала сыновей и дочь.
и меня целовала, и мать с отцом, и брат ей решил помочь.
тягает сундук и весь прочий скарб, его спрашивает Эгле:
«где ты был поутру? где бывал ты, брат? и для чего – во мгле?»

«ровнее ложится трава тогда, коли косишь ее в росе».
и, будто невинный, не знавший зла, отправляет её к воде.
мы провожали Эгле – семьей, целовали её ужат.
и пыль завивалась под гром подков, везущих её назад.

и я смотрела ей снова вслед, как будто в тот самый день,
когда она, гордо смотря вперёд, уходила со свитой змей.
когда тень её копошилась ковром из запутавшихся хвостов,
а кукушка пела о том, что ей – забывать пора отчий дом.

и в этот раз тоже кричала она свою песню хитро и зло:

«эх, Эгле, соглашайся,
и в пену морскую ныряй!
тебе там шерсть золотую прясть
и железо огнём ломать!
а и будет тебе там, Эгле, и король,
и трое твоих ужат.
соглашайся, Эгле, и по слову сему
скорей в пену ныряй, ныряй,
Эгле! ныряй!».

***

и когда Эгле поспешила к воде, к глубочайшему из озёр,
и когда она, обнявши детей, назвала пару тайных слов,
забурлила вода, закипела гладь и пеною разошлась,
да пеной не белой, а ярко-красной, как кровь или киноварь.

послышался голос и вдруг исчез, унёс его ветер прочь.
«загублен людьми я недобрыми. им открыла все тайны дочь,
отцовский завет не смогла уберечь – слова утекли, как дым».
и девочка смотрит стыдливо в пол на красный от пены ил.

сказала Эгле: «мои сыновья – тверды, как медвежий зуб.
за верность в награду вы будете ныне – ясень и крепкий дуб.
а ты, моя дочь, не сильна душой – и листве твоей трепетать,
пугливой осиной окажешься ты, и по веку тебе дрожать».

Эгле моя стала печальной елью, и слезы её – янтарь.
под сенью её иногда я ложусь на хвойный настил – скучать.
и из раза в раз я ей говорю всё те же свои слова:

«Эгле, Эгле – иголки
от темной хвойной елки,
да стройный стан,
да гибкий чуткий ум.
Эгле, Эгле – иголки,
не ствол, а стержень ёлки,
да корни – подгнивают,
не растут.

прости, Эгле,
прости свою
сестру».

2 марта 2026