***

«У нас в роду не разводились…»
    
     Эти слова визжал сорокалетний мужик, с яростью давно неточенной пилы, безуспешно пытавшейся перепилить, перегрызть подвернувшийся сук. А его супруга, то ли богом данная, то ли выхваченная перестарком у судьбы на краю, сидела, уронив руки на колени, неспособная больше ни плакать, ни что-то ещё говорить в свою пользу, оправдываться.
    Спор, а точнее вот такие длинные, душу выворачивающие монологи, были коньком мужика,  мужа. Обыкновенно, изрядно приняв на грудь, он как-то терялся в обхватившем его пространстве и, отыскивая щёлочку, начинал качать права, а кому их было качать, как не жене, близкому человеку. И она, углядев очередное приготовление мужа к истерике, старалась уклониться, спрятаться, переждать дурной настрой человека, с которым отчаялась отыскать хоть какое-либо взаимопонимание. Ну а тот уже раздувал свару, как уголёк, и всегда находил  удобную ему тему. Тихий, неуверенный в обращении с чужими людьми, тут-то он разгорался. Со всем жаром, на который был способен, брал реванш за всегдашнюю неуверенность, орал, не выбирая слов, и был неумолим в жажде  растоптать свой безответный объект спора.
    В чём всегда, когда не к чему прицепиться, обвиняют супругу подвыпившие для уверенности мужья, не по слухам, а на деле знающие, что такое измена? Конечно, в неверности. Проводя теперь полжизни на вахтах, этот словно бы получил право сомневаться в верности своей половины. И ведь если бы до него доходили хотя бы какие-то соседские сплетни или в деревенские наговоры – ничего такого не было. Но, зачем ему доказательства, он знал по себе, что такое эта супружеская верность, точнее неверность. Женившись перестарком по настоянию энергичной сестры, по возрасту годящейся ему в матери, он вообще не понимал, как это можно без надзора не пользоваться, так сказать, свободой. Сам он, честно говоря, робел перед людьми и особенно почему-то перед женщинами. До женитьбы не он их, а женщины его передавали,  как эстафетную палочку, одна другой, потому и женили его, чуть ли не насильно, уже на четвёртом десятке.
    Однако он умел скрывать свою робость. По настоянию родни окончил вуз. Согласно диплома родня устроила ему должности в лесопункте. Перед работниками был вежливо непреклонен, правда, сам же и разбавлял свою кажущуюся строгость этаким извиняющим его панибратством. Любое начальство, как юный пионер, преданно ел глазами. Изредка, где удавалось, подчёркивал услужливую смышлёность. Так что масса принимала его за удобного непритязательного парня. Те же, кто видел его насквозь, не конфликтовали с ним. А зачем?  Постоянно сознавая свою ущербность, он не подавал повода к противостоянию, обходил углы.
    И вот натерпевшись, натаившись с людьми, на жене он с наслаждением освобождения срывал накопленный стресс. Не особенно вникая в напраслину, которую сам же и городил, резал и терзал давно сломленное сопротивление. В немужском крике, в завинченной надсадности искал уверенность, силу самоутверждения. Унижение жены как бы питало, возвышало его. 
    Жена, выросшая в семье, где таких разборок не бывало, поначалу пыталась возмутиться. В раже взаимных упрёков раз даже кинулась и рукой сбила очки с его носа… Он тогда дрожащими руками долго вставлял выпавшее стёклышко в оправу и скорбел, и полнился волной свершившейся несправедливости. Так что мытьём и катаньем он всё равно пережал жену, и теперь преследовал её, прятавшуюся от его нудежа, и куражился, куражился, добивал словами. Да, да. Словами. Рукоприкладства он пока себе не позволял - за что особенно уважал себя. Ему было сладко в пьяном ослеплении жалеть себя. Жалеть себя, попирая жену.
     «Я с тобой разведусь! - плакала вчерашняя молодуха. – У меня уже документы собраны, только отнести…» И он понимал, что наслаждение унижением в этот раз достигло своего апогея, и начинал медленно тормозить. Размахивал перед лицом  поверженной указательным пальцем, снова и снова повторял свои поученья, заведомо зная, что она вытерпит теперь, не дёрнется, не уклонится, не убежит. Если бы она в такую минуту попробовала возразить, хоть чем-нибудь, хоть взглядом, хоть едва заметным движением бровей, он бы продолжил своё с утроенной силой. С унылой настойчивостью снова бы затеялся ходить и ходить следом за ней и поносить, пачкать её, мать его ребёнка, самыми невразумительными грязными словами.
     Не способная превозмочь его пьяную энергию, жена корчилась, плакала и совершенно не знала, как же, как всё-таки быть дальше. Она уже была замужем и развелась. Сама подала на развод. Тот, первый, тоже пил, тоже ругался, но не так. Она, никогда прежде не испытывала этой теперешней пытки. Дочь от того первого брака кончала школу. Её надо было учить дальше. А это деньги. Опять же, нажившись в квартирном «раю», пришлось выкупить под большой кредит недостроенный дом. Сделала всё сама. Нынешний муж, путавшийся под ногами у жены в строительных делах, сразу заявил, что будет строиться ни много ни мало двадцать пять лет - не торопясь, обучаясь многому, чего не умел. Кстати, в этом не обманул. Теперь в кругу знакомых и перед многочисленными родственниками он то и дело заговаривал о своём нелёгком ярме, прямо-таки раздуваясь на глазах от собственного мужества. Но отсутствуя на вахте по полмесяца, строительством не занимался. Прибыв на пятнадцать законных выходных домой, он с полным правом объявлял, что ему по всем резонам требуется расслабиться, отдохнуть, и… начинался очередной запой. Стройка стояла мёртво. Год. Другой. И тогда за неё взялся отец жены, кстати, ещё не закончивший строительство своего большого нового дома. Этот был на стороне дочери. Сразу почему-то невзлюбил зятя.
     Идёт, катится времечко, ах, если бы оно ещё и меняло всё и всех к лучшему. 
     Между тем, человек, формально ставший хозяином новостройки, по простому разумению должный быть самым ярым её работником, сделался не только помехой, но даже и вредителем.   
     Ещё в самом начале работ по дому тесть предложил зятю помощь, кстати, с угодливым условием, что тому достанется вся честь возведения дома. Старик на полном серьёзе заранее отрекался от будущих благодарностей, обещал работать, чтобы зять потом всю будущую строительную славу приписал бы себе, его, старика, никак не упоминая. Тешил, конечно, зятево самолюбие. Видел, тот вредноват. Так лишь бы не мешал и был заодно в предстоящей большой трудной работе. Да разве своего ума в дурную голову вложишь? Ещё палец о палец не ударив, зять о своей чести хозяина стройки озаботился. Озвучил, озаглавил, кто есть главный строитель его дома. К тестевой печали и старушка-мать зятя, и сестра старшая, ну и вся прочая многочисленная родня в этой его дурноте поддержали. Честь ведь предполагала право командовать. А как же это коми морт, да не козяин?
     Тесть, видя, что строительство стоит, что зять не умеет, не видит, с чего начать, поначалу деликатно разговоры завёл, нужное подсказывал. Не знал, наивный, что на семейном совете зятевой родни его заранее лишили слова и присудили к рабскому исполнению предначертаний новоявленного строителя.  «Поможем! - галдела зятева сторона. - Всем поможем…»  Но громкие обещания, остававшиеся пустым звуком, дела не двигали, разговорами и оставались. Зять же, не вникая в предложения тестя, намеренно решал всё наоборот. И неважно в пользу ли, во вред принималось зятево решение – главное было подчеркнуть, кто есть кто, главное было сделать по-своему и обязательно не по тестю. Ну и вместо работ на застоявшемся ещё до покупки десять лет доме решено было… начать с бани. Тесть… не стал спорить – полагал, главное взяться за топоры, больше года ждал, чтобы поддержать любое движение.
     Отвергнув разумные подсказки, зять неразумно за десятки километров от места будущего дома лес на баню свалил. «Буду учиться! - твердил самоуверенно. - Дом подождёт». Тесть смолчал даже тогда, когда купленные задорого брёвна для бани зять мимо места под новостройку увёз невесть куда. Почему? Да ни почему…- «по-своему».
     На первом же бревне для сруба бани (тесть, мирясь с бестолковщиной, всё равно явился помогать) выяснилось, что зять, в прошлом начальник лесопункта и абориген, дитя пармы, не  рубил срубы никогда. Но будучи полным профаном, с первого шага  принялся командовать, переиначивать всё, что тесть затевал. Подчёркивал, что только он здесь – полный хозяин. Три дня  тесть терпел. Но каждую мелочь, о которой и представления-то зять не имел, становилось доказывать всё труднее, всё невозможнее. Тяжело работать, да ещё и угодничать самодуру-неумехе. Кому такое понравиться может? И тесть взорвался. Выматерил зятя и, прихватив топор подмышку, пошёл от почитай уже готовых стен бани, чтобы больше дел с дураком не иметь. Но приступил к работе по дому.
    С той поры затеял стараться один - на совесть и как вол. Тесал в выкупленном доме стены, закрыл пол, проделав в нём люк и лестницу в подполье. Рассчитывал и объяснял всё требуемое дочке… Залил фундамент под будущую печь. Прорезал одну, вторую двери, окно. В одиночку в размах торца дома пристроил большое просторное крыльцо. Минуя зятя, дочке подсказывал, где взять кирпич для  будущей печи, откуда досок прикупить подешевле, что нужно для ссуды на завершение строительства дома. Словом, был с нею заодно, и дело у них без зятя спорилось.
     В новом доме своим чередом, предписанным здравым разумом, шла строительная работа. И не за двадцать пять лет, а за три года (вопреки, так называемому, хозяину) строительство завершалось. Надо сказать, когда в отсутствие вахтовика что-то в доме спорилось, дочь ходила довольная. Когда же приезжал с вахты «козяин», то он первым делом с недовольной миной кидался строительство осматривать. С мальчишеским любопытством искал, что же новое в его отсутствие появилось, добавилось. Потом, как только мог, долго и нудно ругал сделанное … перед женой, перед чужими людьми. Грозился всё переделать. Да только… опять спешил в магазин, и начинал очередной запой, который тут же оправдывал необходимостью заслуженного послевахтового отдыха и, конечно же, утолением оскорблённых вмешательством отца жены в строительство дома чувств. Зятя бесило, что его не уговаривают, что с ним не советуются, что его обходят, как пустую помеху.
    И никто из зятевой родни, так оно бывает, ни разу не одёрнул его, не сказал ему: «Посмотри, ведь тесть-то ломит, не щадя своих старых костей. У тебя без тебя дом строится. У тебя своего-то отца нет, так ты возле него учись, перенимай полезную науку, работай. Вдвоём да заодно дело скорее пойдёт…» Нет. Дом ещё не был достроен, а уже забеспокоилась родня: «Посмотри, тебя же ставят не у дел. Тебя выгнать хотят, дом твой у тебя отобрав …»
    А и у тестя – ведь живой же человек – обида росла. С одной стороны – показное демонстративное неуважение зятя, с другой – собственная супруга с взрослым сыном пилили: «Ну, куда опять идёшь? Тебя последними словами зять с его роднёй чернят вместо благодарности, а ты, как и не слышишь ничего, идёшь… Другой на твоём месте давно бы послал это строительство, раз оскорбляют. Лучше побереги здоровье. Свой дом достраивай…»
    Не слушал укорщиков мужик: не зятю-приживальщику, а дочери с внуками дом строит. Зять, он что… допьётся когда-нибудь. А вот дочь в добротном своём доме с детьми заживёт … - разве это не стоит того, чтобы не слушать напраслины да дело двигать? Правда, по-простоте его сердце не понимало, как так можно зятю в своей вредности упорствовать, и сколько же это кровушки дочкиной уже выпил кровопийца, сколько выпьет ещё…
     Зятю бы повиниться. Разве за добро гадят, разве платят злом? Ну, бывает же, шлея под хвост, и телега с дороги опрокидывается, но ведь месяцы, годы шли, а зять ни к тестю, ни к жене, ни к строительству, ни к жизни вообще не менялся. Было, правда, по-пьяни раз заблажил, застучал себя в грудь: «Подлец я, подлец! Прощенья хочу… да не простит…»  Проспавшись же, не сподобился ни о чём хорошем с тестем поговорить. Как тать, какой, что понимает цену своих грехов, не поверил сам, что прощения мог бы заслужить. Да и не надо было ему никакого прощения. Что с тем прощением делать потом? Пить бросить? За ум взяться? Работать начать, как тесть, не разгибаясь? Нет. Воспитание не то, основа-то на иждивенчестве замешана. Он ещё на той бане, на той самой, на которой разругались, так за день возле тестя ухайдакивался, что едва дождавшись окончания дневной работы (и ухода тестя), напивался со свояком, словно силу в спиртном искал, говоря жене приэтом, что тонус восстанавливают, что невозможно работать так, как тестюшка ломит. А ведь когда ладили венцы на четыре угла, так зять со свояком – одну угловую чашку успевали рубить, тесть же за это время – остальные три ладил.
     Нет, не в минутном раскаяньи нуждалась зятева душонка, он гордился, что был сыном своего лесного коми народа. О хороших обычаях да славных земляках он знал, сам с виду старался быть (когда не пил) бритым и отутюженным. Потому и старшим сёстрам уступал, когда дарили ему, какая костюм дорогой, которая прицеп к машине. Потому через фасадное приличие и до начальниковой должности добрался, докарабкался. Но ближе его сердцу были обычаи его лесного народа пить сладкую «горькую» да приэтом жену тиранить, в гроб вгонять. А что?.. разводы в деревне при царе в старину церковь не дозволяла, и проще было жену на тот свет измывательством спровадить, чем признать с ней развод. И давным-давно коми мужики поняли, что, как ни крути, а при уходе живой жены оставленный супруг считался порченным. Не годящимся к семейной жизни.  Порченным, и всё тут!  Ну, сами посудите: жена с холки надругателя сбросила. Опять же, хоть и измордованной, но живой ушла. И по последней моде  полдома отсудила, да ещё детей забрала, да ещё, чёрт возьми, зажила по-человечески. Как такое стерпеть? Раньше – не терпели, одну в гроб вгоняли, другую… И новую на её место вели. Обычаем такое считалось. Негласно и теперь в иных семьях такой расклад мужикам люб.
     Вот и зять, не желая своего уступать, развода боялся. Даже пить бросал, когда в очередной раз перед женой винился… на пару недель утихал. Даже работать по дому шёл. Жена в те редкие «праздники» рядом была. Как же… они же по-настоящему свой дом строят! Зять однажды  (конечно, против совета тестя) даже чёрный потолок придумал мастерить, и дело, которое можно было за неделю завершить, на добрых полтора года растянул. Потом одно окно он всё-таки, высмотрев, как это тесть проворит, прорезал.  Три рамки, как сумел,  для проёмов на крыльце сгоношил. А самое главное, зять лестницу на мансарду учудил и необычный туалет во дворе построил. Кстати, лестницу, что сотворил, опорой поставил на крышку люка под пол, что тесть успел раньше сделать и напрочь закрыл чужое старанье. Хоть в малом хозяином проявился. И очень его радовало, что он тестю, хоть чем-то, смог насолить. Иначе,  зачем  бы старался. Жена бурильщиков скважину для питьевой воды возле дома бурить привела – он рядом, пока те работали, хозяином тёрся, отсвечивал. Когда печников наняла – принялся кирпичи «болгаркой» резать. Печники, таясь, посмеивались, кто ж на кирпичах возьмётся добровольно дорогую машинку гробить, когда двумя-тремя ударами можно кирпич в нужном месте отколоть, но помалкивали, дураку не препятствовали. Туалет… в виде ракеты, устремленной в небо, по расчёту зятя должен был всех соседей удивить – насмешил.
     Что и говорить. В исходе четвёртого десятка лет дитятко капризничал: мог фундамент, слаженный тестем под будущую печь забраковать, мог шиферную крышу на крыльце, потому что её тесть делал, запросто протоптать, пробить, испортить. Грозился вообще крыльцо при доме разобрать, раз не спросили у него разрешения его строить. Не уговаривали, не дали ему, покобениться всласть.
     Зашла как-то мать соседа, что рядом строился, спросила, проводя рукой по тесанной стене: кто тесал. Зятю она была дальней родственницей, землячкой, так он сразу и … выдал тестя, предвкушая, как примется ругать того наделённая опытом долгой жизни женщина. А та возьми да и похвали работу, позавидовала, спросила, не сможет ли тот и её сыну стены выровнять. Соседи вообще что к чему очень скоро разобрали. К тестю, когда работал на доме, заходили поговорить, посоветоваться. Зятя, хоть и был вроде разговорчивым, и в свои набивался, и главное, по национальности свой (не рочь, а коми), всё-таки стали обходить. Правда, один сосед (кстати, рочь-русский) сразу стал зятю своим по причине одинаковой тяге к … выпивке.
    Шло время, не гладя углы, оставляя не к месту шрамы, и только зятю привольно жилось на белом свете. Ну, подумаешь, кто-то осуждал его, подумаешь, тесть не любил, жена взяла за моду, стоя рядом, в сторону глядеть, чтобы попрёками да перегаром мужа не дышать. Он охотно уезжал в очередной раз на вахту. Там далёко от строительства и семьи с удовольствием скучал и жил, как юный пионер, на трёхразовом питании. Полный отходняк от пьянки.  Исполнял чёткие указания вышестоящих. И спал по ночам здоровым сном безгрешного человека.
    Правда, случалось с ним разное на вахте. Это когда его, по должности  главного механика, забыли-оставили одного в лесу, так сказать, «технику сторожить». Или когда отчитывали прямо по работе, как мальчишку, за нераспорядительность и детское мышление. Тогда…  после окончание трудового дня он всего-то отлучился по нужде за ёлку, приказав водителю автобуса, отвозящему рабочих со смены, подождать его минутку. А тот уехал. Обозлённый, он шёл до барака пешком тридцать восемь километров по лесовозному зимнику. Понимал, что ни одна машина в этой глухомани не догонит, не подвезёт. Злился, зная, что ничего шоферюге, так нагло кинувшему его, механика, не сделает, потому что на стороне того работяги. Не любили его подчинённые.
    Ну да что подчинённые. Жена на следующее после его отъезда утро просыпалась с предвкушением чего-то хорошего, что уже случилось, и будет продолжаться, продолжаться … до его возвращения. На полмесяца она даже забывала о бумагах, подготовленных для подачи в суд. За развод она цеплялась, как за мечту. Это было её оправданием перед собой, перед детьми, перед отцом, за то, что приходилось вновь и вновь гнуться от его грязных разящих и напрасных обвинений. Сквозь замутившуюся, казалось бы, всю жизнь заслонившую слезу,  она молча твердила про себя: «Разведусь! Завтра подам бумаги…» Это спасало от безысходности. Поначалу она жаловалась, звонила отцу. Тот день ли, ночь ли бросал свои дела, приезжал её защитить. Пьяный зять и ему нёс свою околесицу. А тот … Что он мог сказать мерзавцу, которого разглядел сразу?  Тратить увещевающие слова было бесполезно. Дочери он повторял: «Развелась один раз, разводись второй. Главное, не ставь на себе крест… никогда! И помни: никогда не будет поздно развернуть жизнь к лучшему. Главное, не ставь на себе крест!» 
     Однажды среди пьяного представления зятя отец настоял на вызове участкового. Дочь сама не решалась. Документы на развод готовила, а в милицию на мужа заявить не могла. Когда же приехал знавший мужа сотрудник органов, и они, отойдя в сторонку, о чём-то тихо задоговаривались,  дочь поняла, чего опасалась. Отец прижал участкового, дескать, обратится к его начальнику. Ментяра, пряча глаза, принялся изображать законность… 
   Тот случай сильно возмутил зятеву родню. Как? Кто это там смел запятнать честь и светлое имя их родича? Недовольство коснулось тестя только слухами и всего лишь вызвало раздражение. Напрямую зятева родня обходила тестя. Ни мать-старушка, ни старшая сестра, что сбыла младшенького с рук на жену, ни другие прочие с тестем говорить не смели. Всё-таки каждый из них хорошо понимал, что по человеческим меркам их сродник, мало признать, не прав – просто поганец.
     Как-то уже после рождения в молодой семье сына в дальней деревушке, из которой, как тесто на дрожжах, перла в мир в своё время зятева родня, устроили смотрины. Молодую мать, не знакомую с обычаем, принудили с попискивающим свёртком на руках ходить из избы в избу на единственной улице деревни. Зятева мать при этом выглядела гордою. Зятевы родственники веселились. А очередные хозяева, которым предъявляли жену и дитя, смущались, качали  головами, словно бы не верили. И лишь много позднее до молодой жены довели, что в отчей деревеньке мужа единодушно считали его не менее, чем порченым. Порченным не по части мужеского здоровья, а просто видели деревенские (не психологи, конечно)  замашки человека с младости, и сами-то никто не зарились на родство с ним - не верили, что такой семью  создаст и сына родит.
   И вот выходило, и жена  учительницей в школе работает, и сын рождён, и новый дом к завершению движется – полная чаша у порченого на зависть всем. А ведь выговаривали в деревне, что поздно матери сына в сорок-то два года рожать, да ещё от мужа-аспида, что не только жену, мать своих детей, поедом ест, так ещё и односельчан, как только сумеет, по жизни охаивает, задевает да струнит. Особенно когда с войны тот пришёл. Его гордыня да злой характер заели всех. Всем землякам «героя» совсем чужим сделали. И сражался тот всю войну от звонка до звонка. Баранку шофёром крутил. И нигде его не зацепило (суметь надо). И вернулся-то рядовым, за всю войну ничего не выслужив. Но вот после всех европейских пройденных закоулков односельчане для него быдлом стали. Не ровнёй!.. Ну а порченному… в кого же ему было быть, как не в отца?
    Нет, кондовые мужики, отец с сыном, гордиться собой собаку съели. И отец-фронтовик, хоть жену свою и не пережил, но дурную, осуждённую людьми гордыню свою не в могилу унёс. Сын, достойный отца, легко переносил посторонние осуждения.
     Как же оно горько, что одним на роду написано быть добрыми, скромными работниками, а другим…  И говорят, что Бог всех любит и всех прощает. Он что? подслеповатый?
                (1999.)