Ольга Михайловна Соловьева и Прекрасная Дама Блока

                Но во мне – потаенное знанье
                О любви к Тебе без конца
                А.Блок

9 сентября 1904 года цензура дозволила к печати первую книгу Александра Блока, которая называлась «Стихи о Прекрасной Даме». В нее вошли тематически подобранные стихотворения, разделенные на три части: «Неподвижность», «Перекрестки» и «Ущерб». Их предваряло «Вступление», написанное для книги одним из последних. В рукописи оно  помечено датой 28 декабря 1903 года и называется «Ante Lucem» (Перед рассветом).

Впоследствии Блок озаглавил так цикл ранних стихотворений, созданных в 1898-1900 годах. Пересмотрев подход к составлению сборника, Блок поместил цикл «Ante Lucem» перед «Стихами о Прекрасной Даме», которые теперь стали одной из составных частей трилогии. Компоновка по смыслу уступила место упорядочению по времени написания. Стихотворения датировались, количество их увеличивалось. Блок пояснял, что включение полудетских или слабых по форме стихотворений, взятые отдельно, не имеют цены, «но каждое стихотворение необходимо для образования главы; из нескольких глав составляется книга; каждая книга есть часть трилогии». Всю трилогию Блок задумал назвать «романом в стихах» и посвятить кругу чувств и мыслей, которому он был предан в течение первых двенадцати лет сознательной жизни. Первая часть «романа» получила название «Ante Lucem» (1898-1900г.), вторая – «Стихи о Прекрасной Даме» (1901-1902г.), она состояла из 6 глав, помеченных не только временем, но и местом написания, третья – «Распутья» (1902-1904г.).

Преобразование первого издания в последующий «роман» наводит на мысль, что  Прекрасная Дама – возможно не главное действующее лицо трилогии, а всего лишь – обязательная составляющая. Поэтому, для того чтобы понять, кто она такая, лучше обратиться к стихам первого издания, а стихотворения из поэтического «дневника» использовать в качестве дополнительной информации. Связано это с тем, что первое издание было подготовлено Блоком по горячим следам, под впечатлением недавно произошедших событий, неостывших переживаний, а «роман» создавался через много лет, с уже утихшими чувствами, как бы со стороны, и главной его героиней считается Любовь Дмитриевна Менделеева, а не Прекрасная Дама. Отмечу: Менделеева – героиня всего «романа», всей трилогии, а не только (и не столько) одной его части – «Стихов о Прекрасной Даме».

Оговоримся сразу, Прекрасная Дама – это не мистическая, навеянная Владимиром Соловьевым Вечная Женственность, София, не Дева Радужных Ворот, не Лучезарная богиня и не Богородица. Прекрасная Дама – это вполне реальная женщина, образ которой стилизован под Средневековье, под объект рыцарского преклонения и обожания, недоступный для плотской любви, скрытый под маской таинственности. Искать ее надо среди женщин, с которыми Блок общался с 1898 по 1904 год. И первая из них – Ксения Михайловна Садовская.

КСЕНИЯ МИХАЙЛОВНА САДОВСКАЯ

Синеокая красавица Ксения Михайловна Садовская (в девичестве Островская) родилась в 1859 году в семье мелкого чиновника. Детство провела в захудалой усадьбе на Херсонщине. Несмотря на отсутствие средств, она получила хорошее образование, сначала в Одесской частной гимназии, потом – в Петербургской консерватории, где она училась по классу пения. У нее был прекрасный голос, но из-за болезни горла карьеру певицы пришлось оставить. Теперь она пела в узком кругу друзей, на домашних музыкальных вечерах. Она любила посещать оперу, особенно когда в Мариинском давали ее любимого Вагнера. На одном из спектаклей она познакомилась с Владимиром Степановичем Садовским, человеком обеспеченным, образованным (юрист международного торгового права, доцент) и с завидной должностью заместителя министра торговли и промышленности. Он безумно влюбился в Ксению Михайловну. Вскоре они поженились. Ксения Михайловна жила теперь в роскошной квартире, растила детей и могла в любое время посещать модные заграничные курорты.

Так в мае 1897 года она оказалась в немецком Bad Nauheim, чтобы подлечить подорванное третьими родами здоровье и расстроенные в скучном браке нервы. Сюда же несколько позже приехала лечить сердце и тоже расстроенные нервы супруга петербургского полковника Франца Кублицкого-Пиоттух Александра Андреевна (в девичестве – Бекетова, по первому мужу – Блок) в сопровождении сестры Марии и сына Александра.

Здесь впервые встретились будущий великий поэт и светская дама. Встречу описала в своих воспоминаниях Мария Андреевна Бекетова. Садовская «была высокая, статная, темноволосая дама с тонким профилем и великолепными синими глазами… Ее красота, щегольские туалеты и смелое, завлекательное кокетство сильно действовали на юношеское воображение… Она первая заговорила со скромным мальчиком, который не смел поднять на нее глаз, но сразу был охвачен любовью».

Шикарная женщина с зовущим взором и волшебным голосом покорила сердце Блока. Садовская откликнулась на его чувство. Курортный роман продолжался почти месяц. Блоку было около 17, Садовской – в два раза больше. Именно поэтому, Александра Андреевна не сразу поняла серьезность их отношений, любовь сына сначала вызывала у нее улыбку: «Сашура у нас тут ухаживал с великим успехом, пленил барыню 32-х лет, мать трех детей и действительную статскую советницу», - писала она домой. Тетушка тоже считала, что переживать из-за курортного романа не стоит, в Петербурге все закончится.

Но в столице встречи продолжились. Блок слал Садовской страстные письма, умолял о свидании. Ксения Михайловна не могла устоять. Для нее их отношения стали волшебным сном. Блок чувствовал поэтический подъем. «С января (1898г.) уже начались стихи в изрядном количестве. В них – К.М.С., мечты о страстях», – вспоминал Блок о своей первой любви.

Через полгода знакомства, Блок признавался Садовской в письме: «Чем больше я вижу Тебя, Оксана, тем больше во мне пробуждается то чувство, которое объяснить одним словом нельзя… Мысль о Тебе действует на меня как музыка». Поэтому и навеянные ею стихи, написанные в то время, похожи на романсы: не больше пяти строф, часто первая и последняя повторяются, иногда используется рефрен; почти во всех присутствуют слова «песня», «петь», «музыка», «голос».

                *   *   *
Пусть светит месяц – ночь темна.
Пусть жизнь приносит людям счастье,
В моей душе любви весна
Не сменит бурного ненастья.

Ночь распростерлась надо мной
И отвечает мертвым взглядом
На тусклый взор души больной,
Облитой острым, сладким ядом.

И тщетно, страсти затая,
В холодной мгле передрассветной
Среди толпы блуждаю я
С одной лишь думою заветной:

Пусть светит месяц – ночь темна.
Пусть жизнь приносит людям счастье,
В моей душе любви весна
Не сменит бурного ненастья.
Январь1898

                *   *   *
Она молода и прекрасна была
И чистой мадонной осталась,
Как зеркало речки спокойной, светла.
Как сердце мое разрывалось!..

Она беззаботна, как синяя даль,
Как лебедь уснувший, казалась;
Кто знает, быть может, была и печаль...
Как сердце мое разрывалось!..

Когда же мне пела она про любовь,
То песня в душе отзывалась,
Но страсти не ведала пылкая кровь...
Как сердце мое разрывалось!..
27 июля 1898

                *   *   *
Я шел к блаженству. Путь блестел
Росы вечерней красным светом,
А в сердце, замирая, пел
Далекий голос песнь рассвета.

Рассвета песнь, когда заря
Стремилась гаснуть, звезды рдели,
И неба вышние моря
Вечерним пурпуром горели!..

Душа горела, голос пел,
В вечерний час звуча рассветом.
Я шел к блаженству. Путь блестел
Росы вечерней красным светом.
18 мая 1899

Александра Андреевна вынуждена была принять меры: она приехала к Садовской и потребовала прекратить отношения с потерявшим голову юношей. Садовская обещала, но слово не сдержала. Просто любовники стали вести себя осторожнее: передвигаться в закрытых экипажах, гулять в безлюдных местах, встречаться в темное время суток. Отсюда в стихах Блока, посвященных К.М.С., возникает отдаленный город, луна, темные воды и т.п. 

                *   *   *
                К.М.С.
Луна проснулась. Город шумный
Гремит вдали и льет огни,
Здесь все так тихо, там безумно,
Там все звенит, – а мы одни…

Но если б пламень этой встречи
Был пламень вечный и святой,
Не так лились бы наши речи,
Не так звучал бы голос твой!..

Ужель живут еще страданья,
И счастье может унести?
В час равнодушного свиданья
Мы вспомним грустное прости…
14 декабря 1898

                *   *   *
                К.М.С.
Помнишь ли город тревожный.
Синюю дымку вдали?
Этой дорогою ложной
Молча с тобою мы шли…

Шли мы – луна поднималась
Выше из темных оград,
Ложной дорога казалась –
Я не вернулся назад.

Наша любовь обманулась,
Или стезя увлекла –
Только во мне шевельнулась
Синяя города мгла…

Помнишь ли город тревожный,
Синюю дымку вдали?
Этой дорогою ложной
Мы безрассудно пошли…
23 августа 1899

                *   *   *
Не легли еще тени вечерние,
А луна уж блестит на воде.
Все туманнее, все суевернее
На душе и на сердце – везде…

Суеверье рождает желания,
И в туманном и чистом везде
Чует сердце блаженство свидания,
Бледный месяц блестит на воде…

Кто-то шепчет, поет и любуется,
Я дыханье мое затаил, –
В этом блеске великое чуется,
Но великое я пережил…

И теперь лишь, как тени вечерние
Начинают ложиться смелей,
Возникают на миг суевернее
Вдохновенья обманутых дней…
5 октября 1899

В этих стихах уже чувствуется охлаждение чувств и близость расставания. Здесь Блок уже определил для себя: их любовь обманулась. Да и к чему она могла привести? - наконец он это понял и принял. Весной 1900 года Садовская поехала во Францию. Блок пишет ей туда письмо и обращается уже: «Глубокоуважаемая Ксения Михайловна». Без любовных признаний, без прежнего восхищения, дежурной фразой «страстно хочу вам писать иногда» пытается скрыть свое равнодушие, но слово «иногда» его выдает. Чтобы успокоить ее, он сваливает все на свою отвратительную натуру и хандру: «Если бы Вы знали, как нервы раздерганы, и тоска какая здесь, и как все скверно и грустно, и хочется обнять Ваши колени, - пишет он, - У Вас там горы, море и южное небо Франции, а здесь – тусклый, серый Петербург и синяя дымка островов, где каждое дерево, каждая вечерняя тень, каждый поворот дорожки невыносимо больно, тоскливо и резко говорит мне, что «тогда» было первое и последнее – настоящее молодое счастье».

Он просит ее прислать фотокарточку на память и написать на ней хоть одно слово, чтобы читая его, он мог слышать ее голос. В ее голос он по-прежнему влюблен, а сама она для него уже превратилась в «призрак бледный давно испытанных страстей», и этот новый облик мучает его.

                *   *   *
                К.М.С.
Ты не обманешь, призрак бледный
Давно испытанных страстей.
Твой вид нестройный, образ бедный
Не поразит души моей.

Я знаю дальнее былое,
Но в близком будущем не жду
Волнений страсти. Молодое –
Оно прошло, – я не найду

В твоем усталом, но зовущем,
Ненужном призраке – огня.
Ты только замыслом гнетущим
Еще измучаешь меня.
25 декабря 1900

Отношения с Ксенией Михайловной Садовской прекратились вместе с 1900 годом. Все связанные с ней стихотворения Блок поместил в предрассветном цикле «Ante Lucem» трилогии, в первом издании «Стихов о Прекрасной Даме» их нет. Следовательно, Садовская не была Прекрасной Дамой, хотя внешне вполне могла ей соответствовать.

ЛЮБОВЬ ДМИТРИЕВНА МЕНДЕЛЕЕВА  ИЛИ  ОТВЛЕЧЕННАЯ ИДЕЯ

Любовь Дмитриевна Менделеева тоже не может считаться Прекрасной Дамой, ведь за год до выхода первой книги Блока она стала его женой. В этом случае название книги пришлось бы изменить, ведь на Прекрасных Дамах не женятся, ими восхищаются, перед ними преклоняются, испытывая платонические чувства. Но отношения Блока с Менделеевой (как и с Садовской) были иного рода.

Прекрасная дама – это недостижимая мечта, образ идеальной безответной любви, взятый из рыцарских времен: рыцарь-воин сражался за нее, рыцарь-поэт прославлял в стихах. При этом она не всегда даже знала о его существовании. Лаура, не ведая того, вдохновляла и питала поэтический дар Петрарки, а «если бы он состоял с ней в узах брака, то, - как писал Карамзин, - воображение его не произвело бы ни одного из тех нежных сонетов, которыми я восхищаюсь». Данте всю жизнь воспевал ангелоподобную Беатриче, в которую влюбился девяти лет и которую видел всего насколько раз в жизни. По традиции – Прекрасная Дама всегда отдалена от своего воздыхателя; любовь к ней – только объективно невозможная. Так трагический мотив усиливается, придавая чувству еще большую возвышенность.

Подобный опыт рыцарского служения попробовал повторить Андрей Белый. Как-то на симфоническом концерте он встретился глазами с Маргаритой Кирилловной Морозовой, женой фабриканта, и эта «встреча глазами» отозвалась в нем глубокой мистической влюбленностью. О реальном романе не могло быть и речи. «Пафос дистанции увеличивал чувство к даме. Она стала для меня Дамой. «Биатриче» - говорил я себе, а что дама – большая и плотная… этого я не хотел знать». Андрей Белый писал и отсылал ей письма, стараясь выразить свое состояние. Он называл ее лучистым светом, сказкой, благой вестью, объяснял, что его чувство не имеет ничего общего с обычной любовью, что ему не нужно лично знать ее, даже не нужно знать, как она к нему относится. Свои письма он писал инкогнито, сознательно прячась от нее, оставаясь тайной. И даже когда он лично познакомился с ней, посещая ее литературный салон, он ни одним взглядом, ни одним намеком не выдал себя. Их разговоры касались общих тем, не более, а свои невероятно сильные кипящие чувства, Андрей Белый изливал в «Симфониях». Только прочитав их, Морозова поняла, кто был ее таинственный поклонник, ее Рыцарь, как он подписывался в письмах.

Возможно, такой же опыт пережил и Блок, и подобная женщина стала для него Прекрасной Дамой. Ведь молодые люди были ровесники, оба – поэтически одаренные, увлеченные творчеством Владимира Соловьева и принявшие его мистические духовные искания.

Через много лет Андрей Белый вспоминал, как пытался понять тогда, кем же была Прекрасная Дама: «Мы прослеживали в стихах А.А.(Блока) того времени, как тема его лирики отображает им любимую девушку (Менделееву) и как она переплетается с другой темою, темою о Прекрасной Даме. Наконец, мы ощупывали пересечение этих тем в третьей теме и не могли понять, в какой мере нота Софии, Души мира, соединена с обычною, чисто романтическою темою любви. Например, в стихотворении А.А.(Блока), полученном нами приблизительно в это время, я не мог понять, к кому, собственно, относятся нижеследующие строчки

Проходила Ты в дальние залы,
Величава, тиха и строга…
Я носил за Тобой покрывало
И смотрел на Твои жемчуга…

С одной стороны, здесь «Ты» с большой буквы, – нужно полагать – небесное видение, с другой стороны – за небесным видением покрывала не носят (покрывало, боа, веер, не все ли равно)…  Всем этим я хочу сказать, что тема «Стихов о Прекрасной Даме» вовсе не есть продукт романтизма незрелых порывов, а огромная и по сие время не раскрытая новая тема жизненной философии», над которой «гении вроде Гете и Данте висели десятилетиями».

Но стихи Блока не есть нечто философское и отвлеченное, они символичны, но вполне конкретны. Если определить набор символов, которыми он пользуется, разобрать их не составит труда. Например, «Идеал»:

Сама судьба мне завещала
С благоговением святым
Светить в преддверьи Идеала
Туманным факелом моим.

И только вечер – до Благого
Стремлюсь моим земным умом,
И полный страха неземного
Горю Поэзии огнем.
26 мая 1899

Стихотворение написано в день 100-летия Пушкина. Ясно, что Блок посвятил его великому поэту, и соотнес с ним свое предназначение. В его «символической системе» идеал в поэзии – это Пушкин.

Кому посвящено другое стихотворение было бы трудно понять, если бы не название. В новогоднюю ночь Блок прощается с уходящим годом; год здесь – вполне одушевленное лицо:

31 декабря 1900

И ты, мой юный, мой печальный,
     Уходишь прочь!
Привет тебе, привет прощальный
     Шлю в эту ночь.
А я все тот же гость усталый
     Земли чужой.
Бреду, как путник запоздалый,
     За красотой.
Она и блещет и смеется,
     А мне – одно:
Боюсь, что в кубке расплеснется
     Мое вино.
А между тем – кругом молчанье,
     Мой кубок пуст,
И смерти раннее призванье
     Не сходит с уст.
И ты, мой юный, вечной тайной
     Отходишь прочь.
Я за тобою, гость случайный,
     Как прежде – в ночь.

Но многие блоковские символы не поддаются объяснению. Корней Чуковский по этому поводу писал: «Блоку отлично удавались недомолвки. Остальные – сфинксы без загадок – как ни старались, всегда оставались понятны, а у Блока было множество способов затуманить свою поэтическую речь». Для примера Чуковский приводил такие строки:

И латник в черном не даст ответа,
Пока не застигнет его заря.

Что за латник, было непонятно, пока сам Блок не объяснил в примечании, что это – черная статуя на крыше Зимнего Дворца.

Про Прекрасную Даму Чуковский писал следующее:  «Таинственность была ее главное свойство. Мы не знали, кто она, какая она, знали только, что она таинственна. Лишить ее этой таинственности, и она перестанет быть. Ее образ вечно зыблется, клубится, двоится, на каждой странице иной: не то она звезда, не то женщина, не то скала, озаренная солнцем. Всякое отчетливое слово убило бы его Прекрасную Даму…

Принято думать, что этой любви научил его Вл.Соловьев. Сам Блок повторял не раз, что поэзия Вл.Соловьева имела на него влияние огромное…  Соловьев неизменно верил в свою Лучезарную, и, как верующий, исповедовал веру. У Блока же – не вера, а надежда, часто почти безнадежная. Оттого-то все его любовные мысли были о будущих свиданиях и встречах, а у Соловьева – о прошлых. Нигде у Соловьева нет этих блоковских «жду» и «приди». Различие между Соловьевым и Блоком есть различие между верой и надеждой… 

И есть еще одно различие, – огромное, – которое окончательно уничтожает легенду о влиянии Соловьева на Блока: Соловьев прославлял идеальную бесплотную женщину, а Блок – живую, которую видел и знал. Можно так расшифровать все самые выспренние образы «Стихов о Прекрасной Даме», что получится бытовая (и вполне реалистическая) повесть. В том-то и было своеобразие поэзии Блока, что он, пользуясь криптографическим стилем, перевел весь тогдашний свой жизненный опыт из одной атмосферы в другую». 

Надо сказать, что и Брюсов утверждал, что в ранней лирике Блока отражена биографическая, а не мистическая реальность.

Исходя из этого, искать Прекрасную Даму не стоит среди отвлеченных понятий, это образ вполне конкретной земной женщины. И эта женщина – не Любовь Дмитриевна Менделеева, которую в стихах того времени Блок отождествлял с Офелией, золотоволосой царевной, невестой, но никак не Прекрасной Дамой.

Можно предположить, что в поэтическом романе-трилогии Менделеева заняла главное место в последней главе «Распутья», Садовская являлась героиней первой предрассветной главы «Ante Lucem», а центральную главу Блок посвятил третьей женщине – своей Прекрасной Даме.

ОЛЬГА МИХАЙЛОВНА СОЛОВЬЕВА

Как уже было сказано, первое издание «Стихов о Прекрасной Даме» содержит три раздела. Название первого – «Неподвижность» – соотносится со словом «Любовь» и взято из строфы Владимира Соловьева:

Смерть и Время царят на земле, –
Ты владыками их не зови;
Все, кружась, исчезает во мгле,
Неподвижно лишь солнце любви.

Любовь побеждает смерть и время, но развития отношений, изменений уже не будет, чувства застыли как в фотографическом снимке. (Мир, в котором нет уже Прекрасной Дамы, описывают следующие два раздела – «Перекрестки» и «Ущерб»). «Налет смерти» в стихах о Прекрасной Даме первой заметила Зинаида Гиппиус. Она же допытывалась у Блока о героине:

– Не правда ли, ведь, говоря о Ней, вы никогда не думаете, не можете думать ни о какой реальной женщине?
Он даже глаза опустил, точно стыдясь, что я могу предлагать такие вопросы:
– Ну, конечно нет, никогда.
 
Знала ли Гиппиус, что Блок очень хорошо умеет скрывать свои мысли, что любимое его качество – ум и хитрость? (Так он ответил в анкете признаний).

Ум и хитрость, помимо поэтического дара, помогали ему скрывать реальный прообраз Прекрасной Дамы. Облик ее он зашифровал в эпиграфе к первому разделу, взятому из Владимира Соловьева. При этом Блок заменил маленькую «т» оригинала на большую:

Ты непорочна, как снег за горами,
Ты многодумна, как зимняя ночь,
Вся Ты в лучах, как полярное пламя,
Темного хаоса светлая дочь!

«Стихи о Прекрасной Даме» в рукописном варианте имеют подзаголовок «Посвящения». В «Неподвижности», где именно рассказывается о любви к Прекрасной Даме, есть только одно женское посвящение, и оно относится к Ольге Михайловне Соловьевой (уже это должно наводить на мысль о героине):
 
                *   *   *
                О.М.Соловьевой
Ночью сумрачной и дикой –
Сын бездонной глубины –
Бродит призрак бледноликий
На полях моей страны,
И поля во мгле великой
Чужды, хладны и темны.

Лишь порой, заслышав бога,
Дочь блаженной стороны
Из родимого чертога
Гонит призрачные сны,
И в полях мелькает много
Чистых девственниц весны.

Вероятно, бледноликий призрак, который бродит по полям страны – это Сергей Соловьев, который записывал в беловые тетради (поля) Блока свои стихи. А девственницы весны –  чистые поэтические строки, которые навевала, посылала из родимого Дедовского чертога его мать – Ольга Михайловна Соловьева.

Кроме явного посвящения, другим признаком того, что стихотворения относятся к Соловьевой, можно считать наличие большой буквы «Т». Первое посвященное ей стихотворение, вошедшее позже в предрассветный цикл «Ante Lucem», содержит оба этих признака (и явное посвящение и обращение с большой буквы):

Ищу спасения

                О. М. Соловьевой
Мои огни горят на высях гор –
Всю область ночи озарили.
Но ярче всех – во мне духовный взор
И Ты вдали… Но Ты ли?
     Ищу спасенья.

Торжественно звучит на небе звездный хор.
Меня клянут людские поколенья.
Я для Тебя в горах зажег костер,
Но Ты – виденье.
     Ищу спасенья.

Устал звучать, смолкает звездный хор.
Уходит ночь. Бежит сомненье.
Там сходишь Ты с далеких светлых гор.
Я ждал Тебя. Я дух к Тебе простер.
     В Тебе – спасенье!

Замечу, что в рукописи изначально маленькая «т» обращения была переправлена на большую. Такие исправления Блок сделал здесь и в нескольких других стихотворениях, когда готовил первую книгу к изданию. После стихотворения «Вхожу я в темные храмы», где впервые героиня называется Прекрасной Дамой, большая «Т» присутствует уже изначально.

В стихотворении «Ищу спасения», написанном в конце 1900 года, Блок, вероятно, просит у Соловьевой помощи от любовной тоски: прошлые чувства остыли, новые пока не разгораются. Костер разведен в надежде, что она увидит его огни, почувствует его своим духовным взором. Спустя некоторое время Блок уже описывает ответный костер:

                *   *   *
Ты горишь над высокой горою,
Недоступна в Своем терему.
Я примчуся вечерней порою,
В упоеньи мечту обниму.

Ты, заслышав меня издалека,
Свой костер разведешь ввечеру,
Стану, верный велениям Рока,
Постигать огневую игру.

И когда среди мрака снопами
Искры станут кружиться в дыму,
Я умчусь с огневыми кругами
И настигну Тебя в терему.

Это стихотворение после смерти Ольги Михайловны отозвалось во Вступлении к «Стихам о Прекрасной Даме»:

Отдых напрасен. Дорога крута.
Вечер прекрасен. Стучу в ворота.

Дольнему стуку чужда и строга,
Ты рассыпаешь кругом жемчуга.

Терем высок, и заря замерла.
Красная тайна у входа легла.

Кто поджигал на заре терема,
Что воздвигала Царевна Сама?

Каждый конек на узорной резьбе
Красное пламя бросает к Тебе.

Купол стремится в лазурную высь.
Синие окна румянцем зажглись.

Все колокольные звоны гудят.
Залит весной беззакатный наряд.

Ты ли меня на закатах ждала?
Терем зажгла? Ворота отперла?

Третье посвящение Соловьевой сохранилось в рукописном варианте стихотворения, написанного 21 июля 1902 года:

                *   *   *
                (О.М.Соловьевой*)
Сбежал с горы и замер в чаще.
Кругом мелькают фонари...
Как бьется сердце – злей и чаще!..
Меня проищут до зари.

Огонь болотный им неведом.
Мои глаза – глаза совы.
Пускай бегут за мною следом
Среди запутанной травы.

Мое болото их затянет,
Сомкнется мутное кольцо,
И, опрокинувшись, заглянет
Мой белый призрак им в лицо.
* В рукописи – посвящение и крест.

Можно предположить, что и другие стихи этого периода, в которых есть обращение к «земной» женщине (не божеству) с большой буквы, посвящены Ольге Михайловне Соловьевой, и что именно она является прообразом Прекрасной Дамы. «Она  продолжает медленно принимать неземные черты», - писал Блок в дневнике. Она – это его Прекрасная Дама.  Впервые в этом качестве она появляется в стихотворении от 22 сентября 1900 года:

                *   *   *
Твой* образ чудится невольно
Среди знакомых пошлых лиц.
Порой легко, порою больно
Перед Тобой* не падать ниц.

В моем забвеньи без печали
Я не могу забыть порой,
Как неутешно тосковали
Мои созвездья над Тобой*.

Ты не жила в моем волненьи,
Но в том родном для нас краю
И в одиноком поклоненьи
Познал я истинность Твою*.
* В рукописи маленькая «т» переправлена на большую

Здесь важно обратить внимание на фразу «в родном для нас краю». Соловьева и Блок были родственниками. Ольга Михайловна – двоюродная сестра матери Блока, и их «фамильные усадьбы» (Дедово, Шахматово) можно назвать родными для них обоих. До замужества Ольги Михайловны сестры почти не общались, зато теперь стали поддерживать самые тесные отношения: ездили в гости, переписывались. Возможно, родство с модным философом сыграло в этом определенную роль.

Со своим будущим мужем Ольга Михайловна познакомилась благодаря увлечению мистикой. Она с большим интересом посещала лекции философа Владимира Соловьева, а его сестре Поликсене, в знак признательности, давала уроки живописи. Как-то младший брат Поликсены и Владимира Михаил после гимназии заглянул в мастерскую, где проходили занятия. С первого взгляда он влюбился в Ольгу Михайловну. Ему тогда было 16, ей – на шесть лет больше. Дождавшись окончания учебы Михаила в Университете, Ольга согласилась выйти за него замуж. Свадьба состоялась в 1883 году. Они поженились «по взаимной страстной любви». «Ольга Михайловна была счастлива и казалась гораздо моложе своих лет», - отмечала в воспоминаниях Мария Бекетова.

Моложавость Ольги Михайловны подтверждал и Андрей Белый, который познакомился с ней несколько позже. Он жил в одном доме с Соловьевыми на Арбате. Он вспоминал, что когда будучи гимназистом впервые увидел ее, она показалась ему чуть ли не ровесницей: миниатюрная, ростом с него и удивительной прической – «настоящая башенка черных волос, высоко поставленная и перетянутая черной лентой с бантом». Он сразу почувствовал в ней родственную душу и подумал, что она просто играет «во взрослую».

В Ольге Михайловне удивительно-естественным образом сочетался задумчивый романтизм и экстравагантные порывы (светлая дочь темного хаоса). Она ненавидела нарочитый эстетизм и при этом сама была «яркая, точно резко кричащая краска» (по характеристике Андрея Белого). Она  вела насыщенную духовную жизнь, интересовалась мистикой и христианством. «Ольга была очень религиозный человек и – язычница. Любовь ее была ее религией», - писала о ней Зинаида Гиппиус. Она бесконечно много читала, переводила, писала для журналов, постоянно «пылала умом», по меткому выражению Андрея Белого. Как тут не вспомнить «Ты многодумна, как зимняя ночь» из эпиграфа к «Неподвижности».
 
Мария Бекетова оставила описание внешности Соловьевой: «Ольга была среднего роста, с тонкой гибкой фигурой, но главная прелесть ее была в лице. Смуглое, со свежим румянцем, оно было полно жизни и необычайно подвижно. Лучше всего были глаза: не то зеленовато-серые, не то светло-карие, они беспрестанно вспыхивали каким-то внезапным светом, зажигающимся изнутри. Черные брови и ресницы еще оттеняли их мягкий блеск. Густые каштановые волосы лежали пышными волнами, обрамляя лоб завитками. Небрежная, но живописная прическа чрезвычайно шла к ее лицу. В ее улыбке было что-то русалочье, а во всем ее облике нечто цыганское. Женственная мягкость и сжигающая страстность – таковы были основные черты ее».

Соловьевы каждое лето гостили в Шахматово. Их приезда ждали, как праздника, - вспоминала Бекетова, - потому что вокруг них всегда создавалась исключительная, одухотворенная атмосфера. Блок делал ответные визиты. Начиная с 1898 года, он каждое лето ездил к ним в Дедово, благо имения находились недалеко друг от друга.

Соловьевы жили в старом флигеле большого помещичьего дома. Раньше здесь была библиотека. От нее остались старинные книги и массивная мебель. Со временем добавились мольберты, эскизы, краски, яркие тряпочки и букеты. Творческий беспорядок наполнял комнаты. На стенах висели картины Ольги Михайловны, на которые бросали причудливые тени, разросшиеся около дома деревья. В комнатах царил постоянный полумрак. Не отсюда ли «темные ступени» и «темные храмы» Прекрасной Дамы?

                *   *   *
Вхожу я в темные храмы,
Совершаю бедный обряд.
Там жду я Прекрасной Дамы
В мерцанья красных лампад.

В тени у высокой колонны
Дрожу от скрипа дверей.
А в лицо мне глядит, озаренный,
Только образ, лишь сон о Ней,

О, я привык к этим ризам
Величавой Вечной Жены!
Высоко бегут по карнизам
Улыбки, сказки и сны.

О, Святая, как ласковы свечи,
Как отрадны Твои черты!
Мне не слышны ни вздохи, ни речи,
Но я верю: Милая – Ты.
25 октября 1902

В одну из первых поездок в Дедово, 8 августа 1898 года, Блок написал стихотворение, в котором были такие строки: 

И долго вещие зеницы
Смотрели в сумрачный туман,
Где ярко-красные зарницы
Мрачили неба океан.

В них уже начинает ощущаться художественное влияние Ольги Михайловны. Поэзия Блока и так с самого начала была живописной, теперь же он стал оттачивать свое умение. Он учился рисовать словами, как художник рисует красками.

Соловьева знакомила Блока с живописью прерафаэлитов (до-рафаэлевцев) и трудами Джона Рескина, которые сама переводила и публиковала («Искусство и действительность», «Сезам и Лилии» в ее переводе сохранились в библиотеке Блока). Она сама серьезно занималась живописью, даже ездила учиться во Флоренцию. Картины ее отличались изяществом и законченностью. Она любила Боттичелли, других художников раннего Возрождения, а так же переосмысливших их творчество английских прерафаэлитов: Данте Россетти, Джона Милле, Берн-Джонса. В их картинах был отход от действительности, они изображали средневековую идиллию, контрастно оттеняя  царивший вокруг моральный упадок, они сознательно возвращались к старым канонам, переживали новый «ренессанс». Соловьева в письме к подруге писала, что чувствует мир, так же как они, что красота жизни для них исчезла в высшей, более чистой и вечной красоте.

Жрицей красоты, которая может угадать тайный сердца зов, - назвал Ольгу Михайловну Афанасий Фет в благодарном стихотворении, посвященном ей, после того как она сделала иллюстрации к первому изданию его «Вечерних огней». Вероятно, это же видел в ней Александр Блок, выбрав ее Дамой своего сердца, доверенной духовидицей, у которой он «искал спасения».

Женщины на картинах прерафаэлитов были необыкновенно-прекрасные и отрешенные от мира, яркие и с внутренним светом, немного надменные и несчастные, погруженные в себя и зовущие. Одной из самых известных картин этого направления является «Офелия» Джона Милле. Упоминание Офелии не раз встречается в ранних стихах Блока. Образ навеян не только игрой Любы Менделеевой в домашних спектаклях, но и знакомством с новым живописным воплощением героини Шекспира.

Художники-прерафаэлиты проникались и средневековой поэзией. Так Данте Россетти делал переводы ранних итальянских поэтов, писал стилизованные стихи. Художники создавали новую лирику, в основе которой лежали старые образцы. Блок в «Стихах о Прекрасной Даме» действовал в том же направлении. В значительной степени под влиянием Ольги Михайловны он увидел проступающий из Средневековья женский образ, и в этом смысле она стала для него Прекрасной Дамой, а он – ее рыцарем.

Из русских художников Соловьева высоко ценила Васнецова. После того, как Блок побывал на его первой выставке, состоявшейся в феврале 1899 года в Санкт-Петербургской Академии художеств, он написал стихи, навеянные картинами с изображением мифологических птиц Гамаюн, Сирин, Алканост.

Гамаюн, птица вещая

На гладях бесконечных вод,
Закатом в пурпур облеченных,
Она вещает и поет,
Не в силах крыл поднять смятенных…

Вещает иго злых татар,
Вещает казней ряд кровавых,
И трус, и голод, и пожар,
Злодеев силу, гибель правых…

Предвечным ужасом объят,
Прекрасный лик горит любовью,
Но вещей правдою звучат
Уста, запекшиеся кровью!..

В этом живописном стихотворении проступает тема соловьевского «панмонголизма», и это не удивительно. Блок знал и боготворил поэзию Соловьева. Строки Соловьева: «Панмонголизм! Хоть имя дико, / Но мне ласкает слух оно» стали эпиграфом к одному из самых знаменитых стихотворений Блока «Скифы».

В феврале 1900 года Блок первый и единственный раз увидел своего кумира. Это было в Петербурге на похоронах родной сестры Ольги Михайловны – Натальи Михайловны Дементьевой. Встречу Блок запомнил на всю жизнь. Через много лет в статье о Соловьеве он описал ее  так, как будто она произошла вчера: «на буром воротнике шубы лежали длинные серо-стальные пряди волос. Фигура казалась силуэтом, до того она была жутко непохожа на окружающее. Рядом со мной генерал сказал соседке: «Знаете, кто эта дубина? Владимир Соловьев». Действительно, шествие этого человека казалось диким среди кучки обыкновенных людей, трусивших за колесницей. Через несколько минут я поднял глаза, человека уже не было; он исчез как-то незаметно, – и шествие превратилось в обыкновенную похоронную процессию. Ни до, ни после этого дня я не видал Вл. Соловьева; но через все, что я о нем читал и слышал впоследствии, и над всем, что испытал в связи с ним, проходило это странное видение. Во взгляде Соловьева, который он случайно остановил на мне в тот день, была бездонная синева: полная отрешенность и готовность совершить последний шаг; то был уже чистый дух». Через полгода Владимира Соловьева не стало.

Впоследствии Блок многое узнавал о нем от Соловьевых. Приезжая в Дедово, он уже не проводил время с молоденькими барышнями, как делал раньше, а вел серьезные разговоры с Михаилом Сергеевичем, Ольгой Михайловной и их развитым не по годам сыном Сергеем. В семье Соловьевых царил настоящий культ знаменитого родственника. Творчество его изучали, обсуждали, готовили к изданию, пропагандировали. В беловой тетради Блока сохранилось переписанное Сергеем последнее еще не опубликованное к тому времени стихотворение Владимира Соловьева «Вновь белые колокольчики». В письме к приятелю от 13 августа 1901 года Блок писал: «Вчера вернулся с соседней станции от Соловьевых… Узнал там факты из биографии «властителя» моих дум и некоторые из его неизданных стихов. Есть и еще властители всего моего существа в этом мире, но они заходят порою в мир иной (конечно, в воображении моем и мыслях) и трудно отделимы от божественного». Прекрасная Дама – из их числа. Интерес к Соловьеву, несомненно, способствовал сближению Блока и Ольги Михайловны.

Примечательные записи оставил ровесник Блока Андрей Белый: «Михаил Сергеевич Соловьев (брат философа) и супруга его (Ольга Михайловна), поощряют меня в моих странствиях мысли; необычайные отношения возникают меж нами; …особенно слагается близость меж мной и Ольгой Михайловной Соловьевой …она обостряет и утончает мой вкус; ей обязан я многими часами великолепных, культурных пиров». Так же мог сказать о себе и Блок. Ольга Михайловна умела производить впечатление, очаровывать, заинтересовывать. Недаром в воспоминаниях ее сына Сергея чувствуется некоторая ревность его к молодым мужчинам, с которыми общалась его мать.

Жизнь Ольги Михайловны кончилась странно и трагически. 16 января 1903 года сразу после смерти мужа она покончила с собой. Известие об этом стало для Блока настоящим ударом. Этот роковой день он вспоминал даже спустя 9 лет, о чем есть запись в его дневнике 1912 года. Переживая произошедшее, Блок задумывает «Стихи о Прекрасной Даме» – в память об Ольге Михайловне Соловьевой. Ей, как верный рыцарь, он посвящает свою первую книгу. Посвящает тайно. По понятным причинам чувства свои Блок скрывает. Никто не знал о его внутреннем служении Прекрасной Даме. 


Итак:
Прекрасная Дама – это не отвлеченный образ, не Менделеева и не Садовская. Скорее всего, Прекрасной Дамой можно назвать Ольгу Михайловну Соловьеву.

Во-первых, в то время только к ней из земных женщин (не божеству) Блок обращается с большой буквы.
Во-вторых, к ней относится единственное женское посвящение в «Неподвижности», где рассказывается о любви к Прекрасной Даме. Еще три посвящения сделаны ее сыну Сергею и одно – Андрею Белому, с которым она свела Блока. Произошло это следующим образом.

23 декабря 1902 года Блок написал в письме М.С.Соловьеву: «Мы уже испугались одно время, что никто из Вас не писал после последнего письма тети Оли о нездоровье Сережи. Из Вашего письма и посылки заключили, что у Вас пока все благополучно. Хорошо и приятно, что Вас можно еще ждать в январе». 3 января 1903 года (за 13 дней до кончины) пришел ответ от тети Оли. Она сообщила Блоку, что Андрей Белый собирается писать ему. Блок тут же послал ему «навстречу» свое письмо. Нужен был только повод, чтобы выразить восхищение и отправить развернутый отзыв о недавно прочитанной статье Белого «Формы искусства». Молодые люди посчитали, что письма встретились, перекрестились (по выражению Белого) в дороге, и это был мистический знак. Блок впоследствии говорил так: «Я потерял Соловьевых и приобрел Бугаева (Белого)».

В-третьих, отношения Блока и Соловьевой носили платонический характер, что является обязательным условием культа Прекрасной Дамы. И дело здесь не в том, что Соловьева была старше Блока. С одной такой дамой – Ксенией Михайловной Садовской – у него уже был роман. Она тоже годилась ему в матери, но это не помешало их страстной любви. Соловьеву разница в возрасте тоже вряд ли бы смутила, ведь и муж был младше ее, и она выглядела гораздо моложе своих лет. Невозможность телесной близости связана с их родством: Ольга Михайловна и мать Блока были двоюродными сестрами.

В-четвертых, Блок и Ольга Михайловна были не только родственно, но и духовно близки: оба увлекались мистикой, кумиром обоих был Владимир Соловьев. И если в мироощущении Блока Соловьев считался рыцарем (статья Блока о нем называлась «Рыцарь-монах»), то Соловьева вполне могла занимать место Прекрасной Дамы.

Родство, общие взгляды, интересы способствовали тому, что Блок и Ольга Михайловна стали общаться. Практически одновременно с ней, Блок начал знакомство с Менделеевой. С 1898 года две эти женщины постоянно присутствуют в стихах и судьбе Блока. В Менделееву Блок влюбился сразу при первой встрече, но отношения с ней были неровные. То он с воодушевлением выступал ее партнером в домашних спектаклях (он Гамлет, она Офелия, он Чацкий она Софья и т.п.) и часто ездил в Боблово на репетиции, то чувствовал охлаждение к ней из-за ее постоянной суровости и почти полностью прекращал встречи. Только осенью 1902 года между ними установились классические «любовные» отношения. Особый же интерес Блока к Ольге Михайловне связан с летом 1901 года, который он называл мистическим. В это время он пишет много стихов, которые можно отнести к Соловьевой (по смыслу, по большой букве «Т»). Второй поэтический всплеск по отношению к ней возникает в связи с ее смертью.

Она застрелилась сразу после кончины мужа. К уходу из жизни Ольга Михайловна была морально  готова, она верила в Лучезарную богиню, к которой не побоялась отправиться. Блок ждал от нее знаков с того света, это читается в его стихах. Менделеевой же в это время Блок делает предложение, о чем под секретом сообщает сыну Ольги Михайловны Сергею в письме от 20 марта: «Срок свадьбы не определен, но не менее года». Блок как бы устанавливает для себя годичный траур. Но выдерживает только 7 месяцев: 17 августа он женится на Менделеевой, и – начинает работу над созданием сборника стихов о Прекрасной Даме в память об Ольге Михайловне Соловьевой.

В-пятых, Ольга Михайловна была поклонницей английских прерафаэлитов, художников, которые вернулись в Средневековье и воссоздали в красках образ Прекрасной Дамы. Соловьева пропагандировала их творчество, переводила и печатала статьи Рескина. Одна из них называлась «Сезам и лилии». Не отсюда ли появились лилий на обложке первого издания «Стихов о Прекрасной Даме»? Блок перенял увлечение Соловьевой, и средневековый образ стал ассоциироваться с ней.

Наконец, Ольга Михайловна прекрасно разбиралась в поэзии. Она сумела оценить ранние стихи Блока и способствовала их публикации, что для него было очень важно. Свою первую «полноценную» книгу Блок в знак благодарности мог посвятить ей, посвятить тайно, опосредованно, через образ Прекрасной Дамы.


ПРИЛОЖЕНИЕ:  Стихи, относящиеся к О.М.Соловьевой.

Из «Стихов о Прекрасной Даме». Первое издание: Гриф, 1905

Вступление

Отдых напрасен. Дорога крута.
Вечер прекрасен. Стучу в ворота.

Дольнему стуку чужда и строга,
Ты рассыпаешь кругом жемчуга.

Терем высок, и заря замерла.
Красная тайна у входа легла.

Кто поджигал на заре терема,
Что воздвигала Царевна Сама?

Каждый конек на узорной резьбе
Красное пламя бросает к Тебе.

Купол стремится в лазурную высь.
Синие окна румянцем зажглись.

Все колокольные звоны гудят.
Залит весной беззакатный наряд.

Ты ли меня на закатах ждала?
Терем зажгла? Ворота отперла?

*  *  *
Предчувствую Тебя. Года проходят мимо –
Все в облике одном предчувствую Тебя.
Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо,
И молча жду, – тоскуя и любя.

Весь горизонт в огне, и близко появленье,
Но страшно мне: изменишь облик Ты,
И дерзкое возбудишь подозренье,
Сменив в конце привычные черты.

О, как паду – и горестно, и низко,
Не одолев смертельные мечты!
Как ясен горизонт! И лучезарность близко.
Но страшно мне: изменишь облик Ты.
1901. Шахматово

*  *  *
Вхожу я в темные храмы,
Совершаю бедный обряд.
Там жду я Прекрасной Дамы
В мерцанья красных лампад.

В тени у высокой колонны
Дрожу от скрипа дверей.
А в лицо мне глядит, озаренный,
Только образ, лишь сон о Ней,

О, я привык к этим ризам
Величавой Вечной Жены!
Высоко бегут по карнизам
Улыбки, сказки и сны.

О, Святая, как ласковы свечи,
Как отрадны Твои черты!
Мне не слышны ни вздохи, ни речи,
Но я верю: Милая – Ты.

*  *  *
                О.М.Соловьевой
Ночью сумрачной и дикой –
Сын бездонной глубины –
Бродит призрак бледноликий
На полях моей страны,
И поля во мгле великой
Чужды, хладны и темны.

Лишь порой, заслышав бога,
Дочь блаженной стороны
Из родимого чертога
Гонит призрачные сны,
И в полях мелькает много
Чистых девственниц весны.

*  *  *
Я жду призыва, ищу ответа,
Немеет небо, земля в молчаньи,
За желтой нивой – далеко где-то –
На миг проснулось мое воззванье.

Из отголосков далекой речи,
С ночного неба, с полей дремотных,
Все мнятся тайны грядущей встречи
Свиданий ясных, но мимолетных.

Я жду – и трепет объемлет новый,
Все ярче небо, молчанье глуше…
Ночную тайну разрушит слово…
Помилуй, боже, ночные души!

На миг проснулось за нивой, где-то
Далеким эхом мое воззванье.
Все жду призыва, ищу ответа,
Но странно длится земли молчанье…

*  *  *
Ты горишь над высокой горою,
Недоступна в своем терему.
Я примчуся вечерней порою,
В упоеньи мечту обниму.

Ты, заслышав меня издалёка,
Свой костер разведешь ввечеру,
Стану, верный велениям Рока,
Постигать огневую игру.

И когда среди мрака снопами
Искры станут кружиться в дыму,
Я умчусь с огневыми кругами
И настигну Тебя в терему.

*  *  *
Когда святого забвения
Кругом недвижная тишь, –
Ты смотришь в тихом томлении,
Речной раздвинув камыш.

Я эти травы зеленые
Люблю и в сонные дни
Не в них ли мои потаенные,
Мои золотые огни?

Ты смотришь тихая, строгая,
В глаза прошедшей мечте.
Избрал иную дорогу я, –
Иду, – и песни не те…

Вот скоро вечер придвинется,
И ночь – навстречу судьбе:
Тогда мой путь опрокинется,
И я возвращусь к Тебе.

*  *  *
Я к людям не выйду навстречу,
Испугаюсь хулы и похвал.
Пред Тобой Одною отвечу,
За то, что всю жизнь молчал.

Молчаливые мне понятны,
И люблю обращенных в слух:
За словами – сквозь гул невнятный
Просыпается светлый Дух.

Я выйду на праздник молчанья,
Моего не заметят лица.
Но во мне – потаенное знанье
О любви к Тебе без конца.

*  *  *
Потемнели, поблекли залы.
Почернела решетка окна.
У дверей шептались вассалы:
«Королева, королева больна».

И король, нахмуривший брови,
Проходил без пажей и слуг.
И в каждом брошенном слове
Ловили смертный недуг.

У дверей затихнувшей спальни
Я плакал, сжимая кольцо.
Там – в конце галереи дальней
Кто-то вторил, закрыв лицо.

У дверей Несравненной Дамы
Я рыдал в плаще голубом.
И, шатаясь, вторил тот самый –
Незнакомец с бледным лицом.
(4 февраля 1903)

*  *  *
Я искал голубую дорогу
И кричал, оглушенный людьми,
Подходя к золотому порогу,
Затихал пред Твоими дверьми.

Проходила Ты в дальние залы,
Величава, тиха и строга.
Я носил за Тобой покрывало
И смотрел на Твои жемчуга.

*  *  *
                С.М.Соловьеву
У забытых могил пробивалась трава.
Мы забыли вчера... И забыли слова...
И настала кругом тишина...

Этой смертью отшедших, сгоревших дотла,
Разве Ты не жива? Разве Ты не светла?
Разве сердце Твое – не весна?

Только здесь и дышать, у подножья могил,
Где когда-то я нежные песни сложил
О свиданьи, быть может, с Тобой...

Где впервые в мои восковые черты
Отдаленною жизнью повеяла Ты,
Пробиваясь могильной травой...
(1 апреля 1903)
 
Молитвы
4.Ночная

Спи. Да будет Твой* сон спокоен.
Я молюсь. Я дыханью внемлю.
Я грущу, как заоблачный воин,
Уронивший панцирь на землю.

Бесконечно легко мое бремя.
Тяжелы только эти миги.
Все снесет золотое время:
Мои цепи, думы и книги.

Кто бунтует, – в том сердце щедро,
Но безмерно прав молчаливый.
Я томлюсь у Ливанского кедра,
Ты – в тени под мирной оливой.

Я безумец! Мне в сердце вонзили
Красноватый уголь пророка!
Ветви мира Тебя* осенили...
Непробудная... Спи до срока.
* В рукописи - большая «Т»

*  *  *
Мне страшно с Тобой встречаться.
Страшнее Тебя не встречать.
Я стал всему удивляться,
На всем уловил печать.

По улице ходят тени,
Не пойму – живут, или спят.
Прильнув к церковной ступени,
Боюсь оглянуться назад.

Кладут мне на плечи руки,
Но я не помню имен.
В ушах раздаются звуки
Недавних больших похорон.

А хмурое небо низко –
Покрыло и самый храм.
Я знаю: Ты здесь. Ты близко.
Тебя здесь нет. Ты – там.

*  *  *
                (О.М.Соловьевой*)
Сбежал с горы и замер в чаще.
Кругом мелькают фонари...
Как бьется сердце – злей и чаще!..
Меня проищут до зари.

Огонь болотный им неведом.
Мои глаза – глаза совы.
Пускай бегут за мною следом
Среди запутанной травы.

Мое болото их затянет,
Сомкнется мутное кольцо,
И, опрокинувшись, заглянет
Мой белый призрак им в лицо.
* В рукописи - посвящение и крест

*  *  *
Безмолвный призрак в терему,
Я – черный раб проклятой крови.
Я соблюдаю полутьму
В Ее нетронутом алькове.

Я стерегу Ее ключи
И с Ней присутствую, незримый,
Когда скрещаются мечи
За красоту Недостижимой.

Мой голос глух, мой волос сед,
Черты до ужаса недвижны.
Со мной всю жизнь – один Завет:
Завет служенья Непостижной.

Стихи, не входящие в первое издание, написанные при жизни О.М.Соловьевой

*  *  *
Твой* образ чудится невольно
Среди знакомых пошлых лиц.
Порой легко, порою больно
Перед Тобой* не падать ниц.

В моем забвеньи без печали
Я не могу забыть порой,
Как неутешно тосковали
Мои созвездья над Тобой*.

Ты не жила в моем волненьи,
Но в том родном для нас краю
И в одиноком поклоненьи
Познал я истинность Твою*.
22 сентября 1900   
* В рукописи маленькая «т» переправлена на большую

Ищу спасенья
 
                О.М.Соловьевой
Мои огни горят на высях гор –
Всю область ночи озарили.
Но ярче всех – во мне духовный взор
И Ты* вдали... Но Ты* ли?
     Ищу спасенья.

Торжественно звучит на небе звездный хор.
Меня клянут людские поколенья.
Я для Тебя* в горах зажег костер,
Но Ты* – виденье.
     Ищу спасенья.

Устал звучать, смолкает звездный хор.
Уходит ночь. Бежит сомненье.
Там сходишь Ты* с далеких светлых гор.
Я ждал Тебя*. Я дух к Тебе* простер.
     В Тебе – спасенье!
25 ноября 1900
* В рукописи маленькая «т» переправлена на большую

*  *  *
За туманом, за лесами
Загорится – пропадет,
Еду влажными полями –
Снова издали мелькнет.

Так блудящими огнями
Поздней ночью, за рекой,
Над печальными лугами
Мы встречаемся с Тобой*.

Но и ночью нет ответа,
Ты уйдешь в речной камыш,
Унося источник света,
Снова издали манишь.
14 июня 1901
* В рукописи маленькая «т» переправлена на большую

*  *  *
В бездействии младом, в передрассветной лени
Душа парила ввысь, и там Звезду нашла.
Туманен вечер был, ложились мягко тени,
Вечерняя Звезда, безмолвствуя, ждала.

Невозмутимая, на темные ступени
Вступила Ты*, и, Тихая*, всплыла.
И шаткою мечтой в передрассветной лени
На звездные пути Себя перенесла.

И протекала ночь туманом сновидений.
И юность робкая с мечтами без числа.
И близится рассвет. И убегают тени.
И, Ясная, Ты* с солнцем потекла.
19 июня 1901
* В рукописи маленькая «т» переправлена на большую

*  *  *
Прозрачные, неведомые тени
К Тебе плывут, и с ними Ты плывешь,
В объятия лазурных сновидений,
Невнятных нам, – Себя Ты отдаешь.

Перед Тобой синеют без границы
Моря, поля, и горы, и леса,
Перекликаются в свободной выси птицы,
Встает туман, алеют небеса.

А здесь, внизу, в пыли, в уничиженьи,
Узрев на миг бессмертные черты,
Безвестный раб, исполнен вдохновенья,
Тебя поет. Его не знаешь Ты,

Не отличишь его в толпе народной,
Не наградишь улыбкою его,
Когда вослед взирает, несвободный,
Вкусив на миг бессмертья Твоего.
3 июля 1901
* В рукописи маленькая «т» переправлена на большую

*  *  *
Вечереющий день, догорая,
Отступает в ночные края.
Посещает меня, возрастая,
Неотступная Тайна моя.

Неужели и страстная дума,
Бесконечно земная волна,
Затерявшись средь здешнего шума,
Не исчерпает жизни до дна?

Неужели в холодные сферы
С неразгаданной тайной земли
Отошли и печали без меры,
И любовные сны отошли?

Умирают мои угнетенья,
Утоляются горести дня,
Только Ты* одинокою тенью
Посети на закате меня.
11 июля 1901
* В рукописи маленькая «т» переправлена на большую

*  *  *
Будет день, словно миг веселья.
Мы забудем все имена.
Ты сама придешь в мою келью
И разбудишь меня от сна.

По лицу, объятому дрожью,
Угадаешь думы мои.
Но все прежнее станет ложью,
Чуть займутся Лучи Твои.

Как тогда, с безгласной улыбкой
Ты прочтешь на моем челе
О любви неверной и зыбкой,
О любви, что цвела на земле.

Но тогда – величавей и краше,
Без сомнений и дум приму
И до дна исчерпаю чашу,
Сопричастный Дню Твоему.
31 октября 1902

Стихи, не входящие в первое издание, написанные после смерти О.М.Соловьевой

*  *  *
В посланьях к земным владыкам
Говорил я о Вечной Надежде.
Они не поверили крикам,
И я не такой, как прежде.

Никому не открою ныне
Того, что рождается в мысли.
Пусть думают – я в пустыне
Блуждаю, томлюсь и числю.

Но, боже! какие посланья
Отныне шлю я Пречистой!
Мое роковое познанье
Углубилось в сумрак лучистый…

И только Одна из мира
Отражается в каждом слоге...
Но Она* – Участница* пира
В Твоем, о, боже! – чертоге.
27 января 1903
* В рукописи маленькая буква переправлена на большую

*  *  *
Здесь память волны святой
Осталась пенистым следом.
Беспечальный иду за Тобой –
Мне путь неизвестный ведом.

Когда и куда поведешь,
Не знаю, но нет сомнений,
Что погибла прежняя ложь,
И близится вихрь видений.

Когда настанет мой час,
И смолкнут любимые песни,
Здесь печально скажут: «Угас»,
Но Там прозвучит: «Воскресни!»
31 января 1903

Отшедшим (15-16 января)

Здесь тихо и светло. Смотри, я подойду
И в этих камышах увижу все, что мило.
Осиротел мой пруд. Но сердце не остыло.
В нем все отражено – и возвращений жду.

Качаются и зеленеют травы.
Люблю без слов колеблемый камыш.
Все, что ты знал, веселый и кудрявый,
Одной мечтой найдешь и возвратишь.

Дождусь ли здесь условленного знака,
Или уйду в ласкающую тень, –
Заря не перейдет, и не погаснет день.

Здесь тихо и светло. В душе не будет мрака.
Она перенесла – и смотрит сквозь листву
В иные времена – к иному торжеству.
22 января 1903

*  *  *
Нет, я не отходил. Я только тайны ждал
И был таинственно красив, как ожиданье.

Но Ты не приняла вечернего молчанья,
Когда я на заре Тебя лишь различал.

Ты бурно вознесла Единственную Весть,
Непобедимую Зарницу Откровений…

Ты… в сумрак отойдя, Сама не можешь счесть
Разбросанных лучей Твоих Преображений!
2 апреля 1903

*  *  *
Моя сказка никем не разгадана,
И тому, кто приблизится к ней,
Станет душно от синего ладана,
От узорных лампадных теней.

Безответное чуждым не скажется,
Я открою рекущим: аминь.
Только избранным пояс развяжется,
Окружающий чресла богинь.

Я открою ушедшим в познание,
Опаленным в горниле огня,
Кто придет на ночное Свидание
На исходе последнего дня.
8 мая 1903

*  *  *
Протянуты поздние нити минут,
Их все сосчитают и нам отдадут.

«Мы знаем, мы знаем начертанный круг», —
Ты так говорила, мой Ангел, мой Друг.

Судьбой назвала и сказала:  «Смотри,
Вот только: от той до последней зари.

Пусть ходит, тревожит, колеблет ночник,
Твой бледный, твой серый, твой жалкий двойник.

Все нити в Одной Отдаленной Руке,
Все воды в одном голубом роднике,

И ты не поднимешь ни края Завес,
Скрывающих ужас Последних Небес».

Я знаю, я помню, Ты так мне велишь,
Но Ты и сама эти ночи не спишь,

И вместе дрожим мы с Тобой по ночам,
И слушаем сказки, и верим часам…

Мы знаем, мы знаем, Подруга, поверь:
Отворится поздняя, древняя дверь,

И Ангел Высокий отворит гробы,
И больше не будет соблазна Судьбы.
28 декабря 1903. 
Написано в тот же день, что и Вступление к «Стихам о Прекрасной Даме»