Индия. Пальмовые листья из Пури

.



 

АНТОЛОГИЯ ЗАБЫТЫХ ПОЭТОВ  (Индийская любовная лирика средних веков)
(из серии: 14-стишия в мировой поэзии)


АНДЖАЛИ, дочь рыбака (конец XII века)

Согласно легенде, записанной в XVIII веке, Анджали принадлежала к касте рыбаков и была возлюбленной брахмана, который обучил ее санскриту. Её стихи сохранились в единственном манускрипте Песни берега (Тира-гита) из библиотеки храма Джаганнатхи в Пури. 
 

САНДЖ КА ИНТАЗАР (;;;; ;; ;;;;;;; / Вечернее ожидание)

Мой след – один, и тот смывает море.
Я помню ночь в пустых рыбацких дорах,
Когда луна горела вдалеке,

И ты сказал: «Смотри, мой парус – это
Луна, я поплыву сквозь тьму по свету»…

Я жду. Проходят зимы и года, 
И, словно плачет, не поёт вода
О той любви, чьё имя – ожиданье,
Чьё тело – белый выжженный песок,
Чья плоть – солёный ветер, мир жесток.

Ты обещал вернуться к севу риса,
К дождям, к цветенью манго, к Дивали,
Но вместо – лодки-призраки повисли
Над горизонтом, на краю земли.


ПРАТИКША (Ожидание)

Полны рыбачьи сети, даль чиста.
Что-ж в мыслях – мгла, а в сердце – пустота?
Улов я разбираю на причале,
Не оттого я – от любви устала.

Вот в серебре сардин колючий скат.
В том, что он мёртв, он разве виноват?
 
Креветки, крабы, мелкая плотва,
Всё, что глубины отдают без спора,
Всё то, что можно взвесить и продать,
Купить на это рис, сукно, дрова
И ждать, и жить с туманами во взоре.

В нём нет тебя, лишь в бликах на воде –
Твоё лицо, твой шрам над левой бровью,
Которые ловлю, как рыбу в море…

Не ловится,  и я опять одна.



БХАРТРИХАРИ (XI век)

Не путать со знаменитым философом Бхартрихари (VII век). Этот поэт, возможно, принадлежал к другой ветви того же рода. Его «Сто строф о разлуке» цитируются в трактате   «Сахитья-дарпана» как пример «чистой випраламбы» – любви в разлуке, не смешанной с надеждой на воссоединение.


Из книги «ВИПРАЛАМБА-ШАТАКА» (Сто строф о разлуке)


НИНД КИ ЧХАНВ (;;;; ;; ;;;; / Тень сна)

Ты спишь. Дыханье ровно. Тень ресниц
Легла на щёки, словно тень от крыльев
Полночной цапли. Ветви наклонились
К окну, в их листьях вижу сотни лиц,
Что я любил когда-то, но теперь
Лишь ты одна, лишь эта ночь, лишь это
Пространство между нами, где согрета
Дыханьем ткань. Пусть запертая дверь
Не пропускает утро. На подушке
Твоя рука раскинулась, как берег
Неведомой земли, и я – та часть,
Где чёлн разбитый и крупицы ночи
Всю боль мою, страсть чувств свели в одно:
Ждать утра и не мочь его отсрочить.



Видьяпати МАЙТХИЛЬСКИЙ (ок. 1370–1440)

Видьяпати, брахман из Митхилы, придворный поэт раджи Шивасимхи, известен своими вайшнавскими гимнами и любовной лирикой на майтхили. Дошедшие до нас фрагменты – части  утраченной поэмы о любви Радхи и Кришны. 


***

Когда ты входишь, тени – пополам,
Стена разрыва между мной и светом.
Твой взгляд спокойный не даёт ответов,
И я прикован к собственным следам.
Края одежд касаются земли,
И каждая травинка помнит это  –
Как будто все закаты и рассветы
В твои ладони пригоршней легли.
Я знаю: ты уйдёшь до темноты,
И ночь заполнит комнату тобою  –
Твоим дыханием и теплотою,
Той синевой, что прячешь в глубине
Глаз-звёзд, когда задумчиво глядишь
На отраженье месяца в окне.



=========================

ПАЛЬМОВЫЕ ЛИСТЬЯ ИЗ ПУРИ: 
тайная поэзия кастового перелома


В те времена, когда Европа ещё только училась складывать рифмованные строки, когда на севере Франции слагали баллады о подвигах рыцарей, а в Италии ещё не родился тот сладкий стиль, что прославит Данте и Петрарку, – в те времена на восточном побережье Индостана, там, где воды Бенгальского залива лижут золотые пески Ориссы, существовал совсем иной поэтический мир, в котором любовь и смерть переплетались так же неразрывно, как стебли лотоса в священном пруду, в котором боги спускались на землю, чтобы внимать песням рыбачек, и где само время текло иначе, подчиняясь не солнечным часам, а ритму муссонов и приливов.

Легенды, дошедшие до наших дней в поздних записях XVIII века, рассказывают об удивительном времени – эпохе, когда на восточном побережье Индии, в землях, где правили цари из династии Гангов, строились храмы, что и сегодня поражают воображение своей каменной вязью, когда поэзия была искусством образа жизни, когда брахманы обучали санскриту дочерей рыбаков, а цари слагали стихи, в которых отрекались от своих царств ради любви.

Существует предание, записанное в хрониках храма Джаганнатхи в Пури, о том, как сам бог, чьё имя означает «Владыка вселенной», являлся во сне поэтам и диктовал им строки, которые те записывали на пальмовых листьях при свете масляных светильников. Говорят, что в те времена деревья манго цвели дважды в год, если влюблённый поэт слагал стихи под их кроной, и что морские волны, внимая песням рыбачек, становились тише, чтобы не заглушать голоса поющих.

В той культуре, где кастовые перегородки казались незыблемыми, как Гималаи, любовь умудрялась просачиваться сквозь любые преграды, подобно тому как вода просачивается сквозь песок и пробивается сквозь камни. Брахманы влюблялись в неприкасаемых, царевны – в нищих поэтов, и из этих запретных союзов рождались стихи, которые переписывались от руки на протяжении столетий, переживали династии, нашествия, пожары и наводнения, чтобы дойти до нас – если не в подлинниках, то в легендах о подлинниках, в тех самых историях, которые хранители манускриптов рассказывали друг другу, передавая драгоценные свитки из поколения в поколение.

И сегодня, когда мы вглядываемся в стёршиеся письмена, в строки, написанные на санскрите, майтхили, пракритах и апабхранше, когда мы пытаемся расшифровать то, что осталось от великой поэтической цивилизации, – мы вступаем в разговор с теми, кто жил восемьсот, девятьсот, тысячу лет назад, и обнаруживаем, что они говорят с нами на понятном языке: на языке любви, разлуки, ожидания и смерти, которые не меняются никогда, как не меняется ритм прибоя и вкус солёной воды на губах.

Первая из тех, с кем мы вступаем в этот разговор, – женщина, чьё имя Анджали означает «пригоршня воды», приносимая в дар богам. Она жила в конце XII века на берегу океана, в рыбацкой деревне неподалёку от Пури, и была дочерью главы рыбацкой общины. Согласно легенде, записанной спустя шесть столетий, она полюбила молодого брахмана, который пришёл на берег, чтобы совершить омовение в священных водах, и остался, чтобы учить её санскриту. Их связь, невозможная по законам той эпохи, продолжалась тайно, пока не открылась, и тогда брахмана изгнали, а она осталась ждать – и ждала двадцать лет, до самой смерти.

Стихотворение, открывающее её цикл «Песни берега» (Тира-гита), носит название «Сандж ка интазар» – «Вечернее ожидание», и в нём уже с первых строк звучит та нота, которая станет лейтмотивом всей её поэзии: нота одиночества перед лицом стихии, которая одновременно и помнит, и уничтожает.

Мой след – один, и тот смывает море.

В этой строке, заключена вся философия бренности, вся тщета человеческих усилий оставить след в мире, который смывает всё – и следы на песке, и саму память о тех, кто их оставил. Но Анджали не была бы поэтом той культуры, в которой перевоплощение и цикличность времени составляют основу мировоззрения, если бы не противопоставила этой бренности нечто иное – память сердца, запечатлённую в образе.

Я помню ночь в пустых рыбацких дорах,
Когда луна горела вдалеке,
И ты сказал: «Смотри, мой парус — это
Луна, я поплыву сквозь тьму по свету»…

Обратите внимание на эту метафору – парус, уподобленный луне, плывущей сквозь тьму по свету. Это не просто красивая метафора, это космологический образ, в котором человеческое путешествие вписано в движение небесных тел, и любовь становится частью мирового порядка, подчиняющегося тем же законам, что и приливы, и фазы луны, и смена времён года.

Но затем – разрыв, катастрофа, которая происходит не в действии, а в ожидании:

Я жду. Проходят зимы и года,
И, словно плачет, не поёт вода
О той любви, чьё имя – ожиданье,
Чьё тело – белый выжженный песок,
Чья плоть – солёный ветер, мир жесток.

В этих строках Анджали совершает то, что доступно только большим поэтам: она материализует абстракцию, даёт ожиданию тело – из песка, и плоть – из солёного ветра. Ожидание становится  осязаемым, физическим, и одновременно – бестелесным, как ветер, неуловимым, как песок, который невозможно удержать в горсти. Это удивительное достижение для поэта, которого, согласно легенде, учил санскриту возлюбленный-брахман, – достичь той степени философской глубины, которая в индийской традиции доступна лишь посвящённым, но при этом сохранить простоту и непосредственность рыбацкой песни.

Ты обещал вернуться к севу риса,
К дождям, к цветенью манго, к Дивали,
Но вместо – лодки-призраки повисли
Над горизонтом, на краю земли.

И здесь – финальный образ, в котором время, обещанное и не сбывшееся, материализуется в «лодках-призраках», повисших над горизонтом. Эти лодки – корабли мёртвых, корабли ушедших, корабли тех, кто не вернётся никогда, – становятся символом несбывшейся жизни, всего ожидания, которое длится дольше, чем сама жизнь.

Второе стихотворение Анджали – «Пратикша», что означает просто «Ожидание», – развивает ту же тему, но уже не в космическом, а в бытовом,  прозаическом ключе:

Полны рыбачьи сети, даль чиста.
Что ж в мыслях – мгла, а в сердце – пустота?

Этот контраст между внешним изобилием («полны рыбачьи сети», «даль чиста») и внутренней опустошённостью – один из вечных приёмов лирики, но у Анджали он приобретает особую остроту именно благодаря тому, что она не только поэт, но прежде всего рыбачка, для которой полные сети – вопрос выживания. И тем не менее, даже перед лицом необходимости кормить себя и общину, она не может не признать:

Улов я разбираю на причале,
Не оттого я – от любви устала.

И далее – каталог морских тварей, каждая из которых невинна и не ведает о её страданиях:

Вот в серебре сардин колючий скат.
В том, что он мёртв, он разве виноват?
Креветки, крабы, мелкая плотва,
Всё, что глубины отдают без спора,
Всё то, что можно взвесить и продать,
Купить на это рис, сукно, дрова
И ждать, и жить с туманами во взоре.

В этом перечислении – структура её жизни, её мир, сведённый к обмену труда на необходимое для выживания. И в этот мир, в эту прозу быта, вторгается – нет, не возлюбленный, а только воспоминание о нём, только его образ, который она пытается «поймать», как рыбу, в бликах на воде:

В нём нет тебя, лишь в бликах на воде –
Твоё лицо, твой шрам над левой бровью,
Которые ловлю, как рыбу в море…
Не ловится, и я опять одна.

Это сравнение – «ловлю, как рыбу в море» – возвращает нас к её ремеслу, к её повседневности, и одновременно возводит это ремесло в степень метафоры всего человеческого существования, в котором мы все ловим ускользающие образы тех, кого любили и потеряли.

Второй поэт нашей антологии – Бхартрихари, но не знаменитый философ VII века, автор «Шатакатрайи», а другой, возможно, принадлежавший к той же линии, но живший в XI веке и оставивший после себя «Сто строф о разлуке» – «Випраламба-шатаку». Слово «випраламба» означает в индийской поэтике тот вид любви, который существует в разлуке, без надежды на воссоединение, – чистое страдание, не смягчённое ожиданием, не облегчённое надеждой. Это любовь как жизненный статус, как способ существования души, для которой разлука стала единственно возможной формой присутствия любимого.

Стихотворение, озаглавленное «Нинд ки чханв» – «Тень сна», – представляет собой монолог, обращённый к спящей возлюбленной. Это одна из тех ситуаций, которые в мировой поэзии разрабатывались многократно – от Катулла до Бродского, – но у Бхартрихари она приобретает специфически индийское звучание благодаря тому, что сон здесь не просто сон, а состояние, в котором душа освобождается от оков тела и приближается к божественному.

Ты спишь. Дыханье ровно. Тень ресниц
Легла на щёки, словно тень от крыльев
Полночной цапли.

Сравнение тени ресниц с тенью от крыльев цапли –  не изобразительная деталь, а включение возлюбленной в мир природы, в мир птиц и деревьев, которые в индийской поэзии всегда несут символическую нагрузку. Цапля – птица, связанная с водой, с сумерками, с переходными состояниями между днём и ночью, между явью и сном. И возлюбленная, спящая, находится именно в таком переходном состоянии – доступная и недоступная одновременно, присутствующая телом и отсутствующая душой.

Ветви наклонились
К окну, в их листьях вижу сотни лиц,
Что я любил когда-то, но теперь
Лишь ты одна, лишь эта ночь, лишь это
Пространство между нами, где согрета
Дыханьем ткань.

В этом месте происходит расширение перспективы: поэт видит в листьях «сотни лиц» тех, кого любил прежде, – и тем самым вводит в стихотворение всю свою предыдущую жизнь, в том числе и свой любовный опыт, который теперь, перед лицом этой одной, спящей, сжимается, свертывается, уходит в тень, оставляя только её, только эту ночь, только это пространство между ними.

Пространство между ними – вот что становится главным героем стихотворения. Это пространство не пусто, оно «согрето дыханьем» – дыханьем спящей, тем самым дыханием, которое является признаком жизни, но жизни, не осознающей себя, жизни, ушедшей в сон. И в этом пространстве, в этой дистанции, которую нельзя преодолеть, не разбудив, не нарушив того состояния, которое делает её прекрасной, – в этом пространстве и сосредоточена вся драма.

Пусть запертая дверь
Не пропускает утро. На подушке
Твоя рука раскинулась, как берег
Неведомой земли.

Образ руки как берега неведомой земли – один из тех образов, которые заставляют вспомнить, что индийская поэзия всегда космологична, всегда вписывает человеческое тело в мировой порядок. Рука, раскинувшаяся на подушке, – это та земля, которую поэт исследует взглядом, но на которую не может ступить, потому что она принадлежит сну, а не яви.

и я — та часть,
Где чёлн разбитый и крупицы ночи
Всю боль мою, страсть чувств свели в одно:
Ждать утра и не мочь его отсрочить.

Финальный аккорд, в котором все нити сходятся: разбитый чёлн (образ его собственной жизни, его любви, потерпевшей крушение) и «крупицы ночи» – те самые мгновения, которые он пытается удержать. И остаётся только одно: ждать утра, зная, что утро принесёт не облегчение, а новую разлуку, новую явь, в которой она проснётся и уйдёт, и останется только память об этой ночи, о тени её ресниц, о её руке – береге неведомой земли.

Третий поэт – Видьяпати Майтхильский, живший в XIV–XV веках, придворный поэт раджи Шивасимхи, известный своими вайшнавскими гимнами и любовной лирикой на майтхили – одном из восточных диалектов, на котором говорили в регионе Митхила, на границе современных Индии и Непала. В отличие от предыдущих авторов, чьи биографии окутаны легендами, Видьяпати – фигура историческая, оставившая после себя не только стихи, но и трактаты на санскрите, и исторические хроники. Однако его любовная лирика, посвящённая Радхе и Кришне, выходит за пределы чисто религиозного переживания и становится поэзией универсальной, говорящей о любви как таковой, в которой божественное и человеческое неразличимы.

Стихотворение, начинающееся строкой «Когда ты входишь, тени – пополам», – это монолог, обращённый к божественному возлюбленному, но с такой степенью интимности, с такой телесностью, которая возможна только в традиции бхакти – традиции личной, почти плотской любви к богу, расцветшей в средневековой Индии .

Когда ты входишь, тени – пополам,
Стена разрыва между мной и светом.
Твой взгляд спокойный не даёт ответов,
И я прикован к собственным следам.

Вход божественного в мир человека описывается как катастрофа привычного порядка вещей: тени разрываются, проявляется стена между светом и тьмой, и человек оказывается «прикован к собственным следам» – то есть к своему прошлому, к своей судьбе, к своей человеческой ограниченности, которую присутствие божественного делает невыносимо очевидной.

Края одежд касаются земли,
И каждая травинка помнит это –
Как будто все закаты и рассветы
В твои ладони пригоршней легли.

Удивительный образ: травинки, помнящие прикосновение одежд божества, становятся свидетелями теофании, явления бога в мире. И дальше – метафора, в которой время (все закаты и рассветы) свертывается в пространство ладоней, становится пригоршней, той самой «анджали», которую можно поднести богам. Это возвращение к имени первой поэтессы нашей антологии – но теперь уже не как к имени собственному, а как к символу индийской поэзии, для которой время всегда пространственно, а пространство – временно.

Я знаю: ты уйдёшь до темноты,
И ночь заполнит комнату тобою –
Твоим дыханием и теплотою,
Той синевой, что прячешь в глубине
Глаз-звёзд, когда задумчиво глядишь
На отраженье месяца в окне.

Это предчувствие ухода, знание о том, что присутствие временно, что оно – мгновение между тьмой и тьмой, – составляет суть любовной лирики всех времён и народов. Но у Видьяпати это знание смягчено обещанием, что после ухода «ночь заполнит комнату» возлюбленным, что его дыхание и теплота останутся в мире, растворятся в воздухе, станут частью той самой ночи, которая наступит после его ухода. И глаза его – «глаза-звёзды» – останутся в небе, глядящими на отражение луны в окне, на ту самую комнату, где он только что был, но где его уже нет.

Это достижение поэтики бхакти: божественное одновременно и присутствует, и отсутствует; оно и доступно в личном переживании, и недоступно в своей трансцендентности; оно – и возлюбленный, которого можно обнять, и бог, которому можно только молиться. И эта двойственность и неразрешимость составляет главное содержание стихотворения, превращая любовную лирику, в теологический трактат, написанный на языке страсти.

Настоящий обзор продолжает цикл исследований, посвящённых забытым или малоизвестным авторам мировой поэзии, в чьём творчестве встречаются произведения в четырнадцать строк и близкие по ритмике пятистопному ямбу. Четырнадцать строк –  это форма, в которой, как в семи днях творения, умещается целый мир. От сонетов Петрарки до «Элегии» Пушкина, от онегинской строфы до этих рыбацких песен с восточного побережья Индии – четырнадцать строк оказываются тем вместилищем, в котором человеческое переживание достигает своей максимальной концентрации и предельной интенсивности.

В следующих выпусках обратимся к другим традициям, к другим культурам, к другим поэтам, которые выбирали четырнадцать строк для выражения самого сокровенного. Этот разговор не ограничивается персидскими газелями, в которых двустишия связаны монорифмой и рефреном; или европейским сонетом, прошедшем путь от Сицилии до Англии и России; о тех поэтах XX века, которые возвращались к этой форме, как возвращаются к дому, в котором прошло детство.

Этот первый обзор посвящённый Индии – той Индии, которой больше нет, но которая продолжает жить в строках и образах прошедших эпох, в любви, не знающей ни времени, ни расстояния, ни смерти.