Хрустальная ваза

Хрустальная ваза
(миниатюра)

Хрустальную напольную вазу из советского времени Мира принесла в дом к новому мужу в день их свадьбы. В прихожей поставила, у стены, где всегда было темно.
— Зачем? — спросил он, помогая ей снять пальто.
— Мамина. Пусть стоит. Память.

Квартира и сама по себе была темной, первый этаж, окна во двор-колодец. Но дважды в день, ближе к вечеру, солнце отражалось от зеркальных стекол соседнего дома, и тонкий луч заглядывал к ним в прихожую. Всего на час, от силы на два. И ваза в этом свете вспыхивала, начинала сиять изнутри, переливаться гранями, будто в ней зажигали свечу.

… Через полгода Мира вернулась с работы, глянула в прихожую и замерла.
— Где ваза?
Муж не обернулся от телевизора, только пожал плечами:
— Разбил.
— Как? — она подошла ближе. — Она же с толстыми стенками, тяжелая. Чтобы такую разбить, надо было специально об пол ударить. Нечаянно она не падает.
— Я не знаю. — он наконец повернулся. Лицо было усталым, раздраженным. — Случайно. Я новую купил. Вон стоит, в углу.
Мира посмотрела на дешевую стеклянную вазочку из супермаркета, чужую, безликую.
— Другая — это другая, — тихо сказала она.

Она не стала скандалить. Просто прилегла на кресло, прямо в одежде, и задремала. А утром не пошла на работу. И на следующий день тоже. Лежала, смотрела в стену. Сначала муж злился, потом перестал замечать. Варил себе пельмени, включал телевизор громче.

… Настала зима. Метели мели не только за окном, но, казалось, проникали в дом, льдистой острой гранью ранили сердца. Мира всё лежала. Муж потерял работу — прогулял, потом запил, а после и ходить стал хуже, ноги опухали, болели. В поликлинику он не пошел, отлеживался на диване. Телевизор работал с утра до ночи. Там плыл яркий, шумный, чужой мир. И это было интереснее и важнее их собственной жизни, застывшей в пыли и полумраке.

Друзья ещё весной звонили им. Трубку брал муж, если слышал звонок сквозь гул ящика. Говорил хрипло: «Мира занята, спит, уехала к маме». А летом соседка с первого этажа видела, как Мира выходила из подъезда — худая, бледная, в старом халате. Или не Мира? Может, обозналась.

… Очнулась Мира в марте. Открыла глаза и поняла, что не помнит, когда ела в последний раз. Тело слушалось плохо, отвыкло двигаться, ноги казались чужими. В комнате пахло сыростью и чем-то сладковатым, тошным. Дом зарос паутиной, на кухне в раковине гора посуды, холодильник выключен и открыт — пустой.

Она встала, держась за стены, пробралась в гостиную, раздвинула плотные шторы. Отраженный свет ударил в глаза. В луче плясали невесомые пылинки. На диване, лицом к телевизору, лежал муж. Высохший, серый, с открытым ртом. Экран светился, оттуда бодрый голос вещал: «…пять простых правил, как сохранить здоровье и защитить семью от инфекции. Начните новую жизнь сегодня!»

Мира долго смотрела на мужа, на телевизор. Потом нашла пульт, нажала кнопку. Экран погас. В наступившей тишине стало слышно, как за окном капает с сосулек. Она накинула пальто поверх халата и вышла из квартиры.

… Потом её несколько раз видели в Москве — то в гостях у общих знакомых, то на квартирниках в старых коммуналках. Говорили, что она ночевала на вокзалах, потом вроде уехала к троюродной сестре в Тверь. А может, обознались. Мало ли в Москве худых женщин с пустыми глазами.

… А вазу ту муж не разбивал. Её забрала его случайная знакомая, когда Мира была на работе. Привыкшая ни в чем себе не отказывать и брать от жизни всё, что плохо лежит. Она приметила вазу ещё в прихожей. Вызвала такси, завернула в покрывало и увезла к себе домой.

Прожила она после этого недолго. Год, может, полтора. Рассыпалась вся — то ли сердце, то ли башка, врачи толком не сказали. А перед смертью бредила, всё просила прощения у какой-то бабы Мары. Кричала, что ваза жжется, что не взять её было нельзя, сама в руки пошла.

… Ваза та маме Миры от бабки досталась.Марой звали. Богиней Великой. Не в том смысле, что молились, а в том, что слово её было весомее любого закона. И вещи, к которым она прикасалась, просто так из рук не уходили. Сами выбирали, у кого стоять, а кого — рассыпать в прах.