Можжевельник, или дереконструкция сказки

(мифологическое,
историко-антропологическое,
родовое,
бытовое
и немного волшебное
исследование в трёх пунктах
по формам и мотивам одной сказки
поэтическое.
Перевод в событие
универсального мифа.
Опыт буквального перевода
с немецкого.


1, 2 — по тексту «Von dem Machandelboom»
3 — противотекст «Von dem Machandelboom»)


1. циклы природы
          Две тысячи лет назад, когда мир умел спать, а ночью ещё снились ему кошмары, в старом доме жил мужчина, — богатый, счастливый; тогда не было бедных. Жена была послушна, его не боясь, но трепетала и забивалась в душе своей при грозном отцовском слове. И всё было у них, и жизнь полна, но не переполнится. Не было детей.
          Года шли, и никто не нарушал покой. Тут подходит уж и старость, зима. В свои сорок лет жена вышла из дому. Чёрное дерево на дворе, было ли оно таким чёрным. Она чистила яблоко, и порезала палец, кровь упала на снег. Она посмотрела, и печаль рассеялась. Казалось ей, что всё ещё будет, всё предрешилось с этой каплей, — и она ушла в дом.
          Первый месяц ожидания прошёл — и с ним снег; пустоту разрывали голодные птицы, и не было такое, словно оно устало.
          Второй месяц канул, а утомлённый воздух — разрывался звуками воды.
          Третий канул, и грязь сменилась зеленью. Четвёрный канул, пошли цветы. Пятого месяца деревья стали дровами. Шестым парные ветви сплелись лозами. Пели птицы, и мир звучал. И цветы, и иголки летели — с верхушек деревьев.
          Седьмой месяц проплыл мимо, на коленях жена молилась у можжевелового дерева. Слёзы надежды упали на утоптанную траву. Оно пахло так чудесно. У неё не было сил.
          Восьмой месяц ушёл и, когда странные плоды дерева созрели, став толстыми, мощными, сочными, она схватила их с животной алчностью и проглотила; и тогда совсем заболела и опечалилась.
          «Похорони меня под тем деревом, когда я умру», сказала она мужу.
          Девятого месяца ценой жизни она оставила ребёнка, мальчика, — как снег белого и румяного как кровь. Муж увидел её и заплакал. Он не мог остановить слёз, пока в них не иссякла соль. И с этим он закопал тело под деревом во дворе.
          Оставшись с сыном, муж взял новую жену, с которой зачал дочь.


2. сентиментальная драма
          На свою дочь вторая жена смотрела с нежностью и сильно любила, но когда видела маленького сына — как снег белого, как кровь румяного, — то было ей плохо, будто острым сквозило в её сердце. Всюду пасынок мешался, был преградой. Его красота была почвой её зависти, а богаство отца возбуждало злобу.
          Казалось ей, что она обижена.
          Что-то твердило, «Он причина твоей печали», и жена озлобилась, загоняя маленького сына из угла в угол, что ни день щипая и побивая, не давая покоя. Годы шли медленно, и он рос в страхе, — в одиночестве.
          Однажды юноша ушёл из дома в лес. Во влажном воздухе томилось всё, — и сонный мрак, и молчаливый свет; тут и чуть заметный путь между деревьев казался дорогой, по которой только и жди-жди — едут! —  сказочных повозок, полных хрустальной музыки и самоцветных огоньков, пёстрых страусинных перьев, украшающих упряжи сухопутных рыб; бессмертных рыцарей, — и это всё — вот-вот загорится, зашумит, возникнет, и подъедет к дому его отца.
          Он шёл всё дальше. Лес был всё темнее, сгущаясь. Под звуки невидимых птиц и жужжание леса, мальчик обернулся спиной к темноте, чтобы вернуться.
          И было ему отчего-то так легко и радостно.
          Тем временем сестра подошла к матери, «Мамочка, дай мне яблоко», и та, глядя на неё, умилилась. «Конечно, дитя моё», сказала она, отпирая тяжёлый сундук, и протянула дочери чудное яблоко, которое очень вкусно пахло. Дочь откусила с таким удовольствием, что по всей комнате прозвучал укус её зубов. Сестричка радостно жевала и, оглядываясь на тяжёлую крышку сундука с острым замком, спросила, «Мама, а брат получит тоже?»
          Это разозлило мать, но не изменило в лице. «Конечно, когда вернётся, он получит», сказала она, повернувшись к окну, и вдруг увидела сына, выходяшего из леса; он был прекрасен. Но ей стало тошно. «Ты», сказала она, «получишь его не раньше брата» и, отняв яблоко у дочери, бросила в сундук, заперев.
          И пошла она на порог, и улыбнувшись сказала: «Сынок мой, не хочешь ли ты яблоко?» А сама смотрит на него так темно, глухо. Прекрасный юноша ответил ей с усмешкой: «Матушка, почему ты так смотришь?.. А ну давай. Дай мне это яблоко».
          Казалось, она должна его уговорить. «Иди ко мне», говорила она, открывая сундук, «возьми себе яблоко отсюда!» И когда мальчик наклонился, подумалось ей; бах! Мачеха захлопнула крышку, и, отлетев, вихристая голова юноши упала у красных яблок.
          Она открыла снова и увидела, как его глаза и губы трепетали, наконец застыв. Жена подняла голову, его лицо выражало странное и тёплое чувство.
          Поспешно она ушла в свою комнату и в ящике взяла чистый шёлковой платок, как снег белый, как пух нежный. И связала тело с головой, — так что и не было видно, что мальчик мёртв. Его кожа была мягкой и напоминала облака, а щёки и губы краснели от прикосновений. Обняв сына, мачеха почувствовала, что он холодеет, и тут её пробрал страх.
          Аккуратно спустившись, она посадила его на стул у двери и положила яблоко в его руку.  И был он  как живой.
          С неудобством мать зашла на кухню. «Матушка», сказала дочь, «а братец сидит на стуле у двери, бел, как первый снег и красен как кровь. Я просила яблоко мне дать, он не отвечал; словно мёртвый». «Сходи к нему ещё разок», сказала мать, «и если он тебе не ответит, то ударь по ушам».
          Сестричка подошла. Взгляд брата пересёкся с блужданием глаз сестры; он был задумчив и неподвижен.
          «Братец, дай мне яблоко!». Но он молчал; тогда она, замахнувшись,  ударила его по уху. И голова упала вниз.
          Не сразу почувствовав страх, она закричала и заплакала, побежав ну кухню. «Ах, мамочка,» сказала она, «я оторвала моему брату голову!».
          Сестричка повторяла и повторяла, рыдая, и, — заливаясь, не могла договорить. «Марленхен», говорила ей мать, «что же ты наделала!»
          «Что же ты наделала!» — улыбаясь и рыдая, — каждый раз отвечала она дочери.
          Марленхен белела от ужаса, а мачеха краснела от слёз. Наконец когда их горе на миг сравнилось с холодом мёртвого, мать сказала: «Ну, всё, хватит, Марленхен, тише-тише; сделанного не воротишь. Сварим братца в супе, чтоб никто не узнал».
          И взяла мать сына и разрезала на куски, сбросив их в котёл с кипящей водой, и приготовила суп. Марленхен стояла рядом и плакала, и все слёзы падали в воду; им не нужна была соль.
          Домой вернулся отец и сел за стол, сказав: «Где же мой сын?» И принесли ему большую миску с супом; дочь всхлипывала и косилась. И снова спросил отец: «Где ж сын мой?»
          «Ах», сказала жена, «он уехал за границу — к родственникам.» — «Каким родственникам?» — «Своей матери», ответила она, «и он останется там... на какое-то время».
          «И всё же как сын не попрощался с отцом», сказал он. Покачав головой, начал есть и спросил дочь: «Почему ты плачешь, милая Марленхен? Ведь твой брат уже возвращается», она всё плакала и плакала.
          «Ах, жена», сказал он вдруг, «как вкусна еда!» «Дай мне ещё!» И чем больше он ел, тем больше хотел, и говорил: «Жена! Дочь! дайте мне ещё! Ничего не забирайте, как если бы всё это и было моим». И он ел, и ел, бросая кости под стол, пока не закончился суп.


3. комедия
          Маленькая Марленхен взяла из комода синий платочек. Сложила в него кости и хрящи и свёрток вынесла из дому. Она шла и чувствовала, какие они были — крепкие, упругие; громко постукивались. И пахли супом, — влагой и теплом.
          Она положила их у можжевельника и легла сама; вдруг ей стало так спокойно и радостно. Она уснула.
          Ветви дерева расправились подобно крыльям и задвигались в разные стороны так, словно кто-то от всего сердца радуется и хлопает в ладоши. Вокруг сгустился туман, поднялось будто бы пламя, и из него вылетела птица, прекрасней которой нет. Птичьи песни очаровывали, а широкие крылья несли её стрелой. Уже через мгновение она исчезла, как и свёрток в уставших руках, а спящей под деревом Марленхен виделось, что братец ещё жив, — и она улыбалась во сне.

          Птица прилетела в город, сев на крышу дома Золотаря, и запела:
Меня мачеха убила,
А отец меня сожрал.
Моя сестричка Марленхен,
Все кости собрала.
Связала их в платок
и прячется в саду.
А я лечу, куда хочу.

Тю-вить, тю-вить!
Тю-вить...
Красивее — всех птиц!
          Золотарь выбежал на улицу в одном башмаке и носке, и настолько песня была прекрасной, что не замечая ничего, он сказал: «Птичка, как ты чудесно поёшь! Спой это ещё раз». — «Нет уж», сказала птица, «зачем мне петь ещё?»
          Тогда он подумал и ответил: «Возьми мою золотую цепочку». Птичка подлетела и, схватив цепочку, снова вернулась на крышу, запев:
Меня мачеха убила,
А отец меня сожрал.
Моя сестричка Марленхен,
Все кости собрала.
Связала их в платок
и прячется в саду.
А я лечу, куда хочу.
Цепочку несу.

Тю-вить, тю-вить!
Тю-вить...
Красивее — всех птиц!

          Полетела птица в пригород, села на крышу сапожника, и поёт:
Меня мачеха убила,
А отец меня сожрал.
Моя сестричка Марленхен,
Все кости собрала.
Связала их в платок
и прячется в саду.
А я лечу, куда хочу.
Цепочку несу.

Тю-вить, тю-вить!
Тю-вить...
Красивее — всех птиц!
          Выбежал сапожник в одном рукаве и одной штанине; смотрит, дивится, зовёт дочерей и сыновей, учеников и слуг, «посмотрите, какая чудесная птица!»
          Когда песня закончилась, сапожник сказал: «Птичка, как ты чудесно поёшь! Спой нам ещё разок». — «Нет уж», сказала птица, «зачем мне петь ещё?»
          Подумав, сапожник спросил: « Что же ты хочешь взамен?»
          Тут она сказала: «Отдай мне тот милый цветок, что вплела в волосы твоя младшая дочь». Беспокойство на лице сапожника исчезло и, отняв у плачущей дочери украшение, он протянул руку. Птичка подлетела и забрала нежноголубой бутон. На крыше она запела снова:
Меня мачеха убила,
А отец меня сожрал.
Моя сестричка Марленхен,
Все кости собрала.
Связала их в платок
и прячется в саду.
А я лечу, куда хочу.
И цепочку несу
И голубой цветок.

Тю-вить, тю-вить!
Тю-вить...
Красивее — всех птиц!
          С этим она улетела. Скоро птичка увидела мельницу и услышала: тик-так, тик-так, тик-так. Двадцать оголённых по пояс рабочих обтёсывали жерновой камень. Птичка спустилась на липу, которая росла у самой мельницы, и запела:

Меня мачеха убила...

          Один рабочий прислушался.

А отец меня сожрал.

          Ещё двое повернулись...

Моя сестричка Марленхен,

          Четверо остановились.

Все кости собрала.
Связала их в платок

          Только восьмеро остались при деле.

и прячется в саду.
А я лечу, куда хочу.
И цепочку несу
И голубой цветок.

          Лишь один продолжал работу...

Тю-вить, тю-вить!
Тю-вить...
Красивее — всех птиц!
          Тут подошёл к ней последний из рабочих и сказал: «Птичка, как же ты чудесно поёшь! Спой и мне ещё раз». — «Нет!», сказала птица, «дважды не пою без пользы! Дай мне жернов, и я снова спою».
          «Ах, если бы он принадлежал мне», ответил рабочий «я бы отдал тебе». И сказали рабочие: «Если ты споёшь снова, то пусть жернов принадлежит ему».
          Двадцать рабочих обхватили камень кругом и подняли: уфф-фух, уфф-фух, уфф-фух. Птичка  подлетела к ним, продела свою шею сквозь отверстие и, вернувшись с жерновом на липу, запела:
Меня мачеха убила,
А отец меня сожрал.
Моя сестричка Марленхен,
Все кости собрала.
Связала их в платок
и прячется в саду.
А я лечу, куда хочу.
И цепочку несу
И голубой цветок,
И каменный жернов.

Тю-вить, тю-вить!
Тю-вить...
Красивее — всех птиц!

          Полетела птица к дому отца, села на крышу. Поёт:
Меня мачеха убила,
А отец меня сожрал.
Моя сестричка Марленхен,
Все кости собрала.
Связала их в платок
и прячется в саду.
А я лечу, куда хочу.
И цепочку несу
И голубой цветок,
И каменный жернов.

Тю-вить, тю-вить!
Тю-вить...
Красивее — всех птиц!

          Допела песню птичка, но никто не услышал.
          Залетела она в дом, опустила жёрнов и видит: муж с женою мёртвые лежат, друг дружку обнимают. И лица у них мокры от слёз, и одежда у них красна от крови. И накинула она золотую цепочку на их головы.
          Полетел мальчик в сад, смотрит под дерево; белая как снег спит Марленхен и не слышно её дыхания. Бросила птица голубой цветок в волосы Марленхен  — и улетела.
          Устала Марленхен и уснула в полдень. И никогда больше не видела братца бел как снег и красен как кровь. Хотя были они предназначены друг для друга.
          А он всё летел. Выше и выше,  борясь с холодным светом и страхом, нагоняемым елями и можжевельниками; с печалью, накрывающей, словно бы тенистая ветла.
          Свадьбы не будет.
28.02-01.03 2026