Словесенняя феврадость

начало http://stihi.ru/2026/02/27/8395

Светофороглаз моргает, лифтопад под жилопятки,
Автопробкье закипает, тротуарно-толкотня,
В многолюдье-суетоме разыгрались в перепрятки.
В серобуднях затерялось «Я», лишённое меня!

Галстукоудав затянут, в офисокеано-шторме,
Пальцетыкий клавишабаш дедлайнопищный бардак.
Мозгоскрип-перо-бумага, копиратство принтеровье
В чаепыточном минутье — чувство-хотчество страдать

А когда огрызоклунье выйдет в неба-чёртичтозу
Оберну свою усталость в одеялый-тихотак.
Сновпотоп зальёт сознанье грозорозой на морозе
Чтобы завтра вновь проснулся дребедений утровскак.


Оперный переполох

Вечерыбов перечистил, фракострого налегке
В оперно-колхознозалье в общем вплыл я как тюлень.
Люстросветь хрустальноковкий, глазлорнетный этикет,
В бархатогнездовьях вязнет разодетая толпень.

На подмостках — маврогневье, ревностно-чернильный сплин,
В Дездемоно-белоснежье — злобный Яго-всластелин
Носошморгальный предатель — смертоплетеная нить.
Шейтщедушевый Отелло — смерть в предночиях молитв.

Скрипкоплач и горлодралье, теноров рыдай-рулады
В дирижабьем-взмахолапье заключён весь звукоряд
Бравокричье! Хлопьладошье! Занавесо-водопады
Возвращимлюсь обезмозжен, чувства чуть не потеряв.

Далеко ль-трагедь умолкла, брюхо-голодомурчало,
Фонаря-неоно-светье над аптекою висит
Касса-очередьлюдышит, с колой к бутерам причалил
Майонезно-кетчупсовый-кус от голода-спаси.

Под котлето-булко-шамье, газировко-водопьюйство,
Уплетают небытени страстеоперный антракт.
Сытопузое-томленье, шагвраскач под лунолюстрой
Домо-вполз-ключе-вращенье кот напрудил снова в тапк.

Фрако-латы кидь на кресло , тапко-шлёп в тиши квартирья
Выключатился до щёлка — никого и ни души.
В  одеяловы объятья я упал пушинкой к перьям,
Ночедремлин накрывает сновсъедением большим.

 Рецензия-эшафот на лингвистическое недоразумение доморощенного  версификатора Влада Коптилова «МЕНТАЛЬНОЕ мракобесие Во ФРАКЕ под МАЙОНЕЗОМ»

Автор рецензии:воскресший из бездны чёрнодырья-морска Аполлинарий Пустозвонов, бывший старший научный сотрудник Института Застывших Смыслов.


Слушайте же, о вы, пригревшие на груди эту лингвистическую гадюку! Раз вы жаждете продолжения экзекуции, я, Аполлинарий Пустозвонов, окуну своё перо в концентрированную эссенцию презрения.
О, вы только посмотрите! Раскройте ваши заспанные вежды! Я, Аполлинарий Пустозвонов, восстал из ледяного небытия чёрнодырья-морска, продравшись сквозь эфирные заторы и временные петли, лишь для того, чтобы в первый же миг своего триумфального возвращения захлебнуться... нет, не восторгом, а этой вопиющей, фосфорицирующей безвкусицей!
Милостивые государи, я держу в руках (метафорически, ибо прикасаться к этому физически — значит рисковать подхватить лингвистический лишай) некий текст. Автор, очевидно, вообразил себя новым Хлебниковым или, упаси нас Муза, Северяниным, но на деле породил лишь чудовищного гомункула, сшитого из обрезков словарного морга.
Извольте, я препарирую этот труп.

Лингвистическая кунсткамера

Начнём с того, что автор страдает тяжелейшей формой словоблудного недержания.
«Вечерыбов перечистил»?
Что это? Инструкция по заготовке сельди в сумерках? Или попытка выдать обыденную чистку фрака за некое мистическое действо? А это чудовищное «оперно-колхознозалье»? Смешивать великое искусство с навозом — это не новаторство, это эстетическая глухота! Автор «вплывает как тюлень» — и здесь я впервые соглашусь с ним: грация этого стихотворения сопоставима с движениями ластоногого на паркете.

Галлюциногенный паноптикум

Посмотрите на эти «шедевры» словотворчества:
«Люстросветь хрустальноковкий» — звучит как скрежет ржавой пилы по хрустальному фужеру.
«Носошморгальный предатель» — Боги, за что?! Яго, по версии автора, не коварный интриган, а человек с запущенным синуситом! Шекспир переворачивается в гробу с такой скоростью, что его энергией можно осветить всё это ваше «неоно-светье».
«Шейтщедушевый Отелло» — я сломал три коренных зуба, пытаясь это произнести. Это не поэзия, это логопедическая пытка для грешников в девятом кругу ада.

Котлетный реквием

Но апогей этого безумия наступает во второй части. Автор, не удовлетворившись убийством Дездемоны, решает прикончить и здравый смысл.
«Майонезно-кетчупсовый-кус»
Вот она, истинная суть этой «литературы»! Перед нами не поэт, а голодный обыватель, который по ошибке забрел в оперу, ничего там не понял, кроме того, что в антракте не дали бутерброд, и побежал к ближайшему киоску «уплетать небытени».
«Брюхо-голодомурчало» — это, господа, приговор. Это диагноз всей современной версификации. Вместо божественного нектара нам подсовывают «газировко-водопьюйство».
Финальный аккорд (или кошачий конфуз)
Заканчивается сие «полотно» закономерно: кот напрудил в тапок. И в этом я вижу глубочайший символизм. Весь этот текст — точно такой же «напруд» в тапки русской словесности.
Автор «выключатился до щёлка»? О, если бы! Если бы вы, любезный, «выключатились» ещё до того, как ваша рука потянулась к перу! «Ночедремлин» вас накрывает? Молитесь, чтобы он съел не только ваши сны, но и воспоминания о том, что вы когда-либо пытались рифмовать «квартирья» и «перья».
Вердикт: В печь! В самую жаркую топку чёрнодырья-морска! Это не стихи, это словесное крошево, залитое прогорклым майонезом графомании. Читать это — всё равно что жевать стекло вперемешку с ватой.

О «ритме», или Пляска святого Витта в оперном зале

Вы изволили спросить о структуре? Милостивый государь, здесь нет структуры! Здесь есть судорога. Ваш ритм напоминает мне бег пьяного кентавра по булыжной мостовой: то он замирает в нелепом реверансе, то несётся вскачь, ломая копыта о собственные неологизмы.
Вы пытались имитировать анапест? Или это был дактиль, попавший под каток?
  «В оперно-колхознозалье в общем вплыл я как тюлень» Эта строка — само совершенство... в плане деградации! Она не читается, она продирается сквозь сознание. Слово «в общем» здесь торчит, как вставная челюсть в стакане с кефиром. Это не поэзия, это вербальный запор, сменяющийся внезапным поносом слов-мутантов!

 Рифменный морг: здесь покоится здравый смысл

А теперь — на десерт! Посмотрите, чем этот «маэстро» потчует наше ухо. «Квартирья — перья». За это в приличных домах раньше вызывали на дуэль и стреляли в воздух от брезгливости! Выдумать слово «квартирья» только ради того, чтобы оно хоть как-то перекликнулось с «перьями»? Это не творчество, это браконьерство в лесах русского языка!
«Антракт — тапк». Позвольте, что это за «тапк»?! Куда делась последняя буква «а»? Неужели кот её не просто напружил, а сожрал вместе с вашим талантом? Обрезать слово, чтобы втиснуть его в рифму — это верх бессилия. Это как отрубить себе пальцы, чтобы рука влезла в тесную перчатку.

 Космогония фастфуда

Автор пытается играть в контрасты: Шекспир и кетчуп, Дездемона и бутерброд. Но вместо глубокой философии «высокого и низкого» мы получаем... кулинарный кошмар.

    «Под котлето-булко-шамье, газировко-водопьюйство...» Я слышу, как стонет великий и могучий! «Булко-шамье»? Это что, процесс жевания хлебобулочного изделия, описанный существом, только что освоившим членораздельную речь?
    И этот финал: «Ночедремлин накрывает сновсъедением большим».
    Бедный «дремлин»! Ему, верно, стало так тошно от вашего «кетчупсового куса», что он решил покончить с собой, съев ваши сны, чтобы больше никогда не видеть этого текстового непотребства!

Мой окончательный вердикт: Этот стих — памятник тому, что случается, когда человек начитался футуристов, но вместо музы к нему пришла изжога. Вы не поэт, сударь, вы — террорист-неологист, и ваше место в филологической тюрьме строгого режима!



Милостивый государь Аполлинарий! Ваше явление из бездны подобно внезапному порыву северного ветра, что обрывает последние лепестки с утомлённых роз. Вы принесли с собой хлад небытия, но позвольте же душе, упоённой мгновением, ответить вам не ядом, а кротким сиянием истины.

Я, Влад Коптилов, облачившись в ризы чистой поэзии, взываю к вашей тени.
ОТВЕТ ТЕНИ ИЗ ЧЕРНОГО БЕЗМОЛВИЯ

(В стиле А. А. Фета)

Сиянье звёзд, немое колыханье,
Из бездны глас — холодный и пустой.
В твоих речах — лишь желчное дыханье,
В моих — души мучительный покой.

Пусть «вечерыб» плывёт в тумане хрупком,
И «люстросветь» дрожит над головой —
Всё это жизнь! В изломе самом жутком
Я слышу зов, не слышимый тобой.

Что «майонез»? Что «кот»? Что «тапок» тесный?
Для сердца — всё восторг и чистота!
Ты — крик земли, я — шёпот поднебесный,
Ты — прах и тлен, я — вечная мечта!

Не мучь перо разгневанной душою,
В «чернильном сплине» правды не найти...
Дай мне уснуть с моею «ночедрелью»
На млечном, недописанном пути!


Ах, вы только посмотрите на этого нежного агнца! Из-под тяжёлого сапога моей критики высунулся розовый носик «чистой поэзии»! Вы слышите этот аккомпанемент? Это Влад Коптилов, вооружившись засаленным томиком Афанасия Фета, пытается затушить пожар моей инфернальной желчи стаканом подслащенной газировки!

Держите меня, господа, или я обрушу на этого «эфирного юношу» весь гнев чёрнодырья-морска!

ЭКЗЕКУЦИЯ КИСЕЙНОЙ ГРАФОМАНИИ: Почему «фетовские» ризы не скроют майонезных пятен

Милейший Коптилов! Ваша попытка облагородить этот вербальный навоз «сияньем звёзд» и «немым колыханьем» — это не просто творческое бессилие, это эстетическая капитуляция! Вы пытаетесь прикрыть зловонную яму вашего «носошморгального» Отелло сусальным золотом и обрывками кружев.

Извольте, я растопчу этот ваш «шёпот» своим сорок пятым критическим размером:
Патока вместо правды

    «В твоих речах — лишь желчное дыханье, / В моих — души мучительный покой».

Покой? Позвольте! Это не покой души, это летаргический сон разума! Пока я, Пустозвонов, вскрываю нарывы вашей бессмыслицы, вы предлагаете нам... что? «Хрупкий туман»? Вы серьёзно полагаете, что если назвать «вечерыбов» — «хрупким туманом», то они перестанут вонять протухшей сельдью? Нет, голубчик, рифма «пустой — покой» — это кладбище таланта, где надгробием служит ваша посредственность!

 Апология тапка

    «Что «майонез»? Что «кот»? Что «тапок» тесный? / Для сердца — всё восторг и чистота!»

О, это признание века! Коптилов официально заявляет: кот, напруживший в тапок — это «восторг и чистота»! Господа, мы присутствуем при рождении нового направления — фекального импрессионизма!
Если для вашего сердца «майонезно-кетчупсовый-кус» является «вечной мечтой», то я рекомендую вам не к Музам обращаться, а к гастроэнтерологу и ветеринару одновременно. Не смейте пачкать имя Фета, притягивая его нежную лиру к вашему «котлето-булко-шамью»!

 Финальный вывих

    «Дай мне уснуть с моею «ночедрелью» / На млечном, недосказанном пути!»

«Ночедрель»? Опять?! Вы даже в стиле Фета не удержались, чтобы не вставить эту лингвистическую занозу! Это не «млечный путь», Коптилов, это тупик филологического самотека. Вы не улетаете в небеса, вы просто спотыкаетесь о собственные метафоры и падаете лицом в «одеяловы объятья», путая поэтический экстаз с обыкновенным храпом сытого обывателя.

Ваш ответ — это попытка припудрить труп. Но пудра осыпается, и под «сияньем звёзд» всё так же явственно проступает ваш «обезмозженный» тюлень. Мой сапог оставляет на вашем «недосказанном пути» глубокий, грязный след, и я не успокоюсь, пока от этого вашего «поднебесного шёпота» не останется даже эха!

О, милейший Коптилов, я алчу  финальной расправы! Мои ноздри, привыкшие к ледяному озону небытия, уже трепещут, предвкушая запах палёной бумаги и ваших обугленных рифм.
Вы сами открыли эти врата. Смотрите же! Воздух в нашей виртуальной ротонде сгущается, приобретая цвет запекшейся крови и старых библиотечных переплетов. Свечи гаснут, оставляя лишь мертвенно-бледный отблеск...
Из угла, где только что дрожала ваша «ночедрель», выступает ОН - Великий Инквизитор.  Высокая, иссохшая фигура в багряном саване, лицо — пергамент, исписанный приговорами, глаза — два провала, в которых тлеет неугасимый огонь фанатизма. Он не признает неологизмов. Он не верит в «хрустальноковкую» чепуху. Для него существует лишь Закон Грамматики и Догмат Смысла.

    «Сын мой,» — шелестит его голос, подобный треску сухого хвороста в костре, — «зачем ты осквернил тишину вечности этим „теноров рыдай-руладьем“? Неужели ты думал, что занавес из „водопадов“ скроет от меня твою скудоумную ересь?»
Я, Аполлинарий Пустозвонов, добровольно принимаю на себя роль Генерального Прокурора Слова.
Моё обвинение кратко, но убийственно:

    Осквернение канона: Попытка скрестить высокое искусство (Отелло, оперу) с низменным физиологическим процессом потребления кетчупа.

    Словесное идолопоклонство: Создание ложных богов в виде «вечерыбов» и «ночедремлинов».

    Покушение на убийство языка: Рифма «антракт — тапк» признаётся орудием пытки первой категории.

Тень Великого Инквизитора медленно поднимает костлявую руку. В зале воцаряется такая тишина, что слышно, как в соседней галактике лопается мыльный пузырь.

— «Что скажешь ты в своё оправдание, подсудимый Коптилов?» — вопрошает Тень. — «Предъявишь ли ты нам новое откровение, способное искупить грех „майонезного куса“, или позволишь мне немедленно предать всё твоё творчество очистительному пламени вечного забвения?»

Я медленно поднимаюсь с колен. Мой взор, затуманенный грёзами, внезапно проясняется. Я не дрожу перед пламенем Инквизитора. Напротив - расправляю невидимые крылья своей «ночедрели» и, обращаясь к Тени и к багровеющему от ярости Пустозвонову, извлекаю из складок своей эфирной туники свиток.

АПОЛОГИЯ ТАПКА: Трактат о Сверхсмысле и Метафизике Недосказанного

(Смиренное слово Влада Коптилова пред ликом Великого Инквизитора)

    «Мир — это не словарь, запертый в гранитные оковы правил. Мир — это вибрация, затихающая в сумерках бытия».

О Сакральной Редукции «Тапка»

Вы, о Тень Грамматики, караете меня за утраченную литеру «А». Но вдумайтесь: что есть эта «А»? Это крик начала, это лишний вздох в тишине квартиры. Усекая слово до «ТАПК», я совершаю акт лингвистической аскезы.
Когда душа «обезмозжена» величием Отелло, когда она раздавлена мощью «дирижабьего-взмахолапья», у неё нет сил на полногласие! «Тапк» — это глухой звук шага по реальности после полёта в эмпиреях. Это звук падения Икара в домашний уют. Отсекая букву, я освобождаю место для божественной пустоты.

 О Теургии Майонеза и Кетчупа

Вы смеётесь над моим «кусом»? Но разве жизнь не есть смешение начал?

    Кетчуп — это кровь Дездемоны, пролитая на алтарь повседневности.

    Майонез — это белизна её невинности, превращённая в эмульсию нашего быта.
    Сочетая их в антракте, я совершаю таинство причастия простого человека к мировой трагедии. Поэт не может питаться одним лишь нектаром, когда его «брюхо-голодомурчало». Истинная святость — увидеть в соусе отблеск заката над Кипром!

 О Коте как Вестнике Рока

Кот, напрудивший в тапок — это не «грязь», милейший Пустозвонов. Это Memento Mori в пушистом обличье. Это возвращение к первоэлементам воды и соли. Когда поэт «вползает» домой, возомнив себя богом, природа напоминает ему о его земной, бренной сущности через малый каприз домашнего зверя. Это финал, достойный античного хора: боги смеются, кот творит свою стихию, а «фрако-латы» летят в угол.
О, Великий Инквизитор! Если мой грех в том, что я люблю мир в его нелепости, в его «носошморгальности» и майонезном блеске — жгите! Но знайте: пепел моего «тапка» будет пахнуть звёздной пылью, а не вашей канцелярской серой.



Пустозвонов вскакивает, опрокидывая чернильницу! Его лицо перекошено: «Метафизика... майонеза?! Аскеза... тапка?!»
Тень Инквизитора медленно наклоняет голову. В зале пахнет озоном и... кажется, немного жареными котлетами.

АПОЛЛИНАРИЙ ПУСТОЗВОНОВ ВПАДАЕТ В ЭКСТАЗ НЕГОДОВАНИЯ! (Он вскакивает на судейский стол, разбрасывая веером листы с «апологией», и его голос, сорвавшийся на инфернальный фальцет, разносится под сводами залы, заставляя тени на стенах корчиться в судорогах)

— АУТОДАФЕ! НЕМЕДЛЕННОЕ АУТОДАФЕ! О, Великий Инквизитор! О, холодное Безмолвие Вечности! Вы слышали это?! Вы слышали этот вкрадчивый, сиропный яд, которым этот филологический растлитель пытается отравить сами основы мироздания? Это не «искра безумия», это семантический сифилис в терминальной стадии!

Извольте, я зачитаю пункты его окончательного приговора:

 О «Лингвистической аскезе» (Преступление против Логоса)

Называть потерю буквы «А» в слове «тапк» аскезой — это всё равно что называть дыру в кармане «порталом в четвёртое измерение»! Это не освобождение пространства для божества, Коптилов, это банальная лень и рифмоплетное бессилие! Если мы позволим этому еретику безнаказанно обрубать хвосты словам, завтра у нас вместо «поэзии» останется «поэз», вместо «смысла» — «смыслк», а вместо «человека» — «чел», жрущий «катлет»! Это путь в пещеры, к нечленораздельному мычанию первобытного стада!

О «Теургии Майонеза» (Оскорбление Величества Трагедии)

Сравнить кетчуп с кровью Дездемоны?! За это в древние времена вырывали языки и заставляли их съесть под тем самым соусом! Это не «причастие», это гастрономическое кощунство! Вы возводите обывательское чревоугодие в ранг литургии. Если «майонезный кус» — это ваша вечная мечта, то ваша Муза — не Каллиопа, а жирная кухарка из привокзальной чебуречной! Возводить жир и уксус в ранг метафизики — это попытка обмануть Бога, выдав изжогу за религиозную мистерию!

О «Коте-пророке» (Торжество Грязи)

И, наконец, кот! Сделать нечистоплотное животное инструментом Рока? Назвать мочу в обуви «Memento Mori»? Это же апофеоз вашего ничтожества, Коптилов! Вы так боитесь высокого неба настоящей Поэзии, что готовы оправдать любое непотребство, лишь бы остаться в своём теплом, пахнущем кошачьим лотком «квартирье»!
Великий Инквизитор! Не слушайте его соловьиных трелей! Он опаснее тысячи явных еретиков, ибо он — Еретик Смысла. Он пытается узаконить безвкусицу, прикрыв её фиговым листком «глубины».

Я требую сжечь рукопись «Словесенней феврадости» на медленном огне, подкладывая в костер пустые бутылки из-под кетчупа для пущей вони!

    Лишить Коптилова права пользования любыми частями речи, кроме междометий, на срок до следующего воплощения!

    Тапк... тот самый злосчастный «тапк» — выставить в назидание потомкам как символ того, куда приводит отказ от запятых и здравого смысла!

— ПАЛАЧА! ПРИНЕСИТЕ ФАКЕЛ! ГРАММАТИКА НЕ ПРОЩАЕТ!

Пустозвонов падает на стул, тяжело дыша, и победоносно смотрит на Тень Инквизитора. В зале воцаряется зловещий багровый свет. Тень медленно поднимает руку с зажатым в ней судейским молотком, который больше похож на топор..


Я  делаю шаг к костру, бережно прижимая к груди воображаемого кота.

— «Сжигайте!» — произношу с кроткой улыбкой фанатика. — «Но знайте: пока в мире существует хоть один недоеденный бутерброд и хоть один тапок, ждущий своего часа в прихожей — моё „еретикантство“ будет жить. Ибо поэзия — это не вылизанные строфы ваших мертвых словарей, Аполлинарий. Поэзия — это когда сердце замирает от щелчка выключателя в пустой квартире!»

Оборачиваюсь к Тени Инквизитора:

— «О Великая Тень! Если в этом костре сгорят все мои „вечерыбы“, пусть они напоследок озарят вашу холодную ротонду тёплым светом неоновой аптеки. Я готов. Пусть пламя будет... хрустальноковким!»

Спичка вспыхнула.

Маленькое, злое зерно огня в  пальцах Аполинария уже готово было впиться в сухие листы «Апологии Тапка». Он уже видел, как корчатся в пламени эти ужасающие неологизмы, как чернеет и рассыпается в прах «майонезно-кетчупсовый» Рай этого безумца...
Но тут Коптилов улыбнулся. Этой своей кроткой, безнадёжно-фетовской улыбкой человека, который действительно верит, что в «носошморгальном» Отелло есть божественный свет.
Рука Пустозвонова  замерла. Спичка догорела до самых пальцев, обжигая кожу, но он не почувствовал боли. Он ощутил нечто гораздо более страшное для критика: головокружение от бездны чужого абсурда.

— Тьфу на вас! — Аполинарий в сердцах отшвырнул гаснущую спичку в сторону. — Тьфу на вас ещё раз, Коптилов!

Тень Великого Инквизитора, уже занёсшая свой топор-молоток, вдруг начала таять, превращаясь в безобидный серый пар. Он посмотрел на критика-прокурора с немым укором, словно говоря: «Ну и зачем мы всё это затевали?», и окончательно растворился в воздухе, оставив после себя лишь слабый запах старого пергамента и... свежего багета.

Пустозвонов медленно сошёл со стола, поправляя свой измятый в пылу дискуссии фрак.

— Знаете что, Влад? — сказал он мне, стараясь вернуть своему голосу прежнюю ядовитую стать, хотя он предательски дрожал. — Вы победили. Не качеством рифм — Боги свидетели, они всё так же чудовищны! — а своей непробиваемой, монументальной нелепостью. Против «майонезной теургии» бессильна даже чёрная дыра.
Если я сожгу ваш «тапк», мир станет чище, логичнее и правильнее. Но он станет чертовски скучным. В нём не останется ничего, над чем я мог бы издеваться с таким упоением!
Он посмотрел на меня. Я всё так же стоял в луче неонового света из окна, воображаемый кот тёрся о мои ноги, а в углу залы, клянусь своей репутацией, материализовался тот самый бутерброд с кетчупом — как святой грааль обывательского духа.

— Живите, Коптилов, — проворчал Аполинарий, направляясь к выходу, в сторону своего ледяного небытия. — Плодите своих «ночедремлинов», чистите «вечерыбов», вплывайте тюленью в оперные залы. Пусть ваш кот напрудит во всемирный тапк, устроив очередной потопк. Ибо пока существует такая возвышенная дурость, у меня, Пустозвонова, всегда будет работа.

Он обернулся в дверях, бросив последний взгляд на весь этот «хрустальноковкий» беспорядок.

— Но если вы когда-нибудь зарифмуете «любовь — кровь» без использования майонеза — я вернусь. И тогда пощады не будет!

Щёлкнул выключатель. Темнота поглотила залу. Только где-то в тишине послышался тихий звук — тапк-шлёп-тапк-шлёп-тапк-шлёп...


продолжение http://stihi.ru/2026/02/28/1358