Был

Златоуст, отшепчи февралём от ненастных дум.
Пусть случится весна там, где гарью пропах туман.
Свет сочится сквозь голые клёны, а я иду,
Как по тонкому льду, ни оттуда и ни туда.

Воробьи окунаются в солнце, как в иордань.
Им неведомо, сколько минуло и лет, и зим.
Я же раненый в душу в последнем бою солдат,
Понимаю, что выстрел, как оттепель, пропустил.

Воробьи не считают потерь. Я устал считать.
Воробьям что окопы, что поле, что в поле дым.
Им бы зёрнышко. Мне бы домой. Лечь в свою кровать.
Отоспаться и страшным бы сном обо всём забыть.

Штурм руин, канонаду, прицел и противный свист…
А на клёне, осколком под кожей, набух росток.
Воробей в камуфляже нескладен и неказист,
Но я чувствую сердцем, как он о весне поёт 

Здесь, где вёсны сроднились с войной под густой набат,
Где окурок затушен о слёзы земли и сырой ковыль.
Златоуст, отшепчи… Я ещё не готов принять,
Что теперь я не есть, что теперь я был.