3-Культура Знати под Звездой Эстетизма. Моно-авари

ИЛЛЮСТРАЦИЯ: фрагмент богатой японской усадьбы эпохи Хэйан. Старинное изображение.
       

Дворец прекрасен
В Такамато,
Где средь цветов осенних нежных хаги
Сверкают платья яркие придворных
И рукава с большими обшлагами.

 Отомо Якомоти (Перевод – А. Глускиной)

 ********************************************

ПОД   ЗВЕЗДОЙ   ЭСТЕТИЗМА.  В древней Японии эпохи Хэйань светская культура и литература с благословения императоров создана господствующим сословием родовой аристократии. Например, из «Шести Бессмертных» хэйанских поэтов двое были внуками императоров. И все прочие поэты -приближёнными ко двору. Так стоит ли ожидать, что в императорских антологиях будут ярко представлены мотивы социального неравенства?!

Как и во всех странах мира случались на островах Ямато различные потрясения: восстания в провинциях, заговоры при дворе, ссылки и казни, – почти всё это остаётся за пределами лирики Ямато, в сравнении с лирикой древнего Китая, не чуждавшейся отражать личные и исторические несчастья: «В тюрьме воспеваю цикаду» Ло Биньван (640? – 684?), «Песня о дворцовых страстях» и «Пограничные мотивы» Ван Чанлин (698 – 756); «В скорби десять тысяч домов, – Пожарища, дым и чад…»  –  Ван Вэй (701 – 761) и т.п. Стихи о народных тяготах ещё встречаются в первой императорской эпохи Нара (710—794 гг. н.э.) антологии «Манъесю»: «Как беспросветно /Беднякам на свете, /Как зябну я  / В лачуге у себя! <…>  Нам тяжело, И вечно стонем мы...» Но социальные мотивы исчезают из лирики в эпоху Хэйан (794—1185 года н. э.) из «Кокинсю».

Можно сказать, что вся государственная, культурная и бытовая жизнь хэйанцев проходила под «звездой» эстетизма. Привнесённая в Ямато из Китая форма буддизма -  даосизм заняла прочное положение в том числе благодаря пышности и строгой форме ритуалов и красивой ритмичности священных текстов. Много позже в период Эдо (1603-1868) такой эстетический принцип будет назван «моно-но аварэ» - «печальное очарование вещей». В точности этого термина ещё не знавшие хэйанцы и радоваться, и печалиться предпочитали изящно - будто созерцали картину с участием видящего. Вот по форме прозаический, а по сути поэтический пример - форма как бы в прекрасных очаровывающих картинах видения окружающего мира:

«В  т р е т и й  д е н ь  т р е т ь е й  л у н ы  солнце светло и спокойно сияет в ясном небе. Начинают раскрываться цветы на персиковых деревьях. Ивы в эту пору невыразимо хороши. Почки на них словно тугие коконы шелкопряда. Но распустятся листья - и конец очарованию.

 Д о  ч е г о  ж е  п р е к р а с н а  длинная ветка цветущей вишни в большой вазе. А возле этой цветущей ветки сидит, беседуя с дамами, знатный гость, быть может, старший брат самой императрицы, в кафтане "цвета вишни" поверх других многоцветных одежд... Ч у д е с н а я  к а р т и н а!». (Сэй Сёнагон «Записки у изголовья», середина эпохи Хэйан)

А вот ещё в прозе явленный пример моно авари в «Записках на досуге» или в другом переводе «Записках от скуки» Ёсида Канэёси, после пострига — монаха Кэнко-хоси (1283-1350), из семьи потомственных синтоистких жрецов. «Записки от скуки» являют как  бы ряд в стиле моно-аваре очаровательных картинок без внешней оценки автора:   

«Насытившись однообразья чередой, на закате дня берусь за кисть и, как душа прикажет, кладу на бумагу то, что на ум придёт — и тут же вылетает вон, и так странно выходит — голова идёт кругом...».
 <...>
«Из всех занятий смотреть на луну — самое утешительное. Некий человек сказал: "Н е т  н и ч е г о  лучше  л у н ы". Другой ему возразил: "Н е т, в  р о с е  о ч а р о в а н и я  б о л ь ш е". Смешно. У каждой поры — своя прелесть. Луна и сакура — не исключение. А вот ветер волнует сердце всегда....»
<...>
Утром шёл красивый снег. Мне нужно было написать письмо одному человеку. Однако о снеге я не обмолвился. И вот получаю примечательный ответ: "Пишешь мне письмо, а о снеге — ни слова. Н е т  в  т е б е  ч у в с т в а. Ты должен был обязательно написать мне о снеге.  В е с ь м а  п р и с к о р б н о..." Человека этого уже нет, а слов его всё забыть не могу». (Отрывок №"31)

«Остатки снега смёрзлись в наст к северу от дома, торчащие оглобли повозки сверкают инеем. Утренняя луна чиста, но свет её приглушён. В галерее позабытого людьми храма сидит мужчина, внешность которого выдаёт в нём человека непростого. Он ведёт беседу с некоей женщиной, слова текут, и не слышно им конца. Женщина весьма хороша собой, благоухание, исходящее от её одежд, волнует. Доносятся обрывки слов, и хочется услышать, о чём они говорят...» (Отрывок №105)               
               ______________________________________________


«ЗАПИСКИ...» Кэнко-хоси примечательны ещё и тем, что обо всём в них сказано с некоторой иронией, вполне по принципу моно-аваре автор отвергает крайности и приятия и осуждения чего-либо, что местами приводит к парадоксальным высказываниям, но ведь жизнь так многогранна! Любая категоричная оценка убивает очарование, а значит, такая оценка лишняя. Вот этого же автора ещё изящный пример категоричности - как ни в коем случае не следует мыслить и поступать:

«...Н а с т о я т е л ь  Рёгаку. Н р а в  о н  и м е л  п р е с к в е р н ы й. Рядом с его кельей росло высоченное железное дерево. Люди нарекли его Древом Рёгаку. Настоятель осердился и велел дерево срубить. Из земли остался торчать пень. Люди нарекли его Пнём Рёгаку. Настоятель пришёл в гнев неописуемый и велел пень выкорчевать. На его месте осталась зиять яма. И тогда люди нарекли её Ямой Рёгаку» (№ 44).
                ___________________________________
                Перевод - А. Н. Мещерякова  

«У с т р о и т ь с я  под светильником, раскрыть достойную книгу, подружиться с людьми прошлых времён, которых ты никогда не видел... Есть ли ещё иная такая услада?»  - Кэнко-хоси.
                ___________________________________


ЭСТЕТИКА  И  ГЕОДОНИЗМ. Стремление воспринимать жизнь в красивых эстетических формах  сочеталось с гедонизмом. Гедонизм высшим благом жизни провозглашает избегание страданий и разумное (не животное!) удовольствие, из которого высшим считается радость, даруемая чтением, размышлением, наслаждением природой в одиночестве и творчеством.  К IХ веку  это и оформилось в принцип - «моно аварэ», пронизывающий не только всю историю классической словесности Ямато, но и  культуру на всех уровнях от быта до священных обрядов. Точного перевода нет: возможно, «аварэ!» было возгласом восхищения, подобный нашему - «ах!», и затем  уже приобрело значение - «очарование». Возможно, в обрядах древнейшей религии синто в надлежащие моменты священных обрядов вскрикивали  — «аварэ!»

«Моно аварэ» — буквально «печальное вещей». «В е щ и» — это не только предметы  и природные явленияэтого мира, но и чувства людей, и сами люди. «Печальное очарование» возникает при взгляде на изменчивые и бренные «вещи мира» и на весь «хрупкий облик бренного мира», что замечательно выразил поэт Сами Мандзе(конец VII — первая треть VIII вв.): «С  ч е м  с р а в н и т ь  н а ш у  ж и з н ь? Это белые волны от плывущей лодки в предутреннем тумане!»  (Пер. – Моити Ямагучи)

Именно мгновенность и преходящесть и придаёт "вещам" особое очарование: надо уметь увидеть красоту и успеть ею налюбоваться, насладиться. Как скажет поэт эпохи Нара Ямабэ-но   Акахито (ок. 724–736):

****
Когда бы вишни дивные цветы
Средь распростертых гор всегда благоухали
День изо дня,
Такой большой любви,
Такой тоски, наверно, мы б не знали!       
                (Перевод  –  А. Алексеева)
                _______________________________

 Наука очарования красотой и метод её раскрытия в предмете - вот где эстетический и философский исток песен Ямато. К этому надо добавить, что согласно даосизму познание сути вещей - «пути вещей» считалось наивысшей мудростью. Познавший «путь вещей» может достичь бессмертия. Когда же познание сути вещей в стране ослабевает, то небеса гневаются и происходят неблагоприятные природные явления всякого рода: неурожайные годы, бури, болезни.

Но разве простой, низкорожденный человек может познать суть вещей?! Это изначально от высокого рождения было предназначением знати, и немало есть упоминаний, что знатные отпрыски с рождения обладают особой предрасположенностью к различным наукам и художествам. Даосизм в изначальном варианте, правда, чужд всякому очарованию вещами бренными, преходящими, но таково уж было причудливое сочетание различных учений в древней Японии, где «печальное очарование» стало программой жизни знатно рожденного.

 Однако мимолётное очарование красотой быстро опадающих цветов вишни - сакуры вызывало более эстетическую печаль за пределами жизненно непоправимого горя. Сложнее было воспринять смерть - потерю друзей и любимых, но и в этом случае принцип «моно аваре» должен был оставаться неизменен. И вот здесь то как раз противоречий с даосизмом не было. Ведь буддизм в любых его формах предлагает не привязываться к вещам бренным, в число которых входят и люди, и весь мир - «пустая скорлупка цикады». Удивительно, что подобное мировоззрение прекрасно уживалось с первой государственной религией Ямато - с близким к язычеству синтоизмом, поклоняющимся природным силам в форме различных богов и духов. Удивительно и то,что все вместе эти мировоззрения вполне гармонично отразились  в лирике. Для чего её просто разбили на несколько разделы: любовная лирика, размышления о старости, песни скорби...

В лирике Ямато преображённые изящной поэтической формой страдания духовные подаются как некий изящный урок как претворить - растворить в творчестве свои собственные возможные страдания (которыми на самом деле полна жизнь!): несчастную любовь, потеря либо измена друзей, одиночество, тоска старость, и подобные печальные явления:

Аривара-но Нарихира (825–880 гг.), эпоха Хэйан.
***
Вешней вишни цветы!
Молю, поскорей заметите
Все тропинки в горах,
Чтобы в эти чертоги старость
Никогда не нашла дороги...    (Перевод- А. Долина)


Наболевшего на душе в красивом Слове выражение ввергает сознание в  к а т а р с и с – в мгновенное острое эмоциональное переживание, позволяющее переосознать и принять ранее бывшее источником непреодолимого горя или скорби. Вот поэт Отомо Якомоти (716—785; эпоха Нара) скорбит о смерти юной супруги: 

1.****
Хоть знаю я давно,
Что в этом бренном мире
Нас ждёт всегда жестокая судьба,
Но всё же сердце, преисполненное боли,
Тебя не в силах позабыть!
               
       
Мибу-но Тадаминэ (IX — X вв), эпоха Хэйан
2.****
Ах, если путь потокам преградить, -
В пучину превратятся водопады,
И будет заводь...
Смерть же не смирить!
И для неё нет никакой преграды!   
               
3.***
О, сердце бедное моё!
Оно себе всё не находит места,
Как в тихой заводи вода,
Заросшая
Густой травой.               
         (1.2 переводы – А. Глускиной; 3 – И. Борониной)
 
     **********************

ОТ  МИФА   К  ЛИЧНОСТИ «Я». ОТ  ЛИРИКИ  К  БЫТУ.  В отличие от мифов и легенд, лирика от антологии «Манъесю» к «Кокинсю» приобретает всё более индивидуальный характер. Не всегда обозначенное в стихотворении знаком «Я» в подтексте всегда присутствует, как личное восприятие поэта. Вот Отомо Якомоти подражает древним плачам:
****
И поведать это вам
Я смущаюсь и боюсь,
И сказать об этом вам
Для меня великий страх...
Ах, столица есть Куни  <до переноса в Хэйан-ке>
В нашей славной стороне,
Что Ямато названа,
Там, где тысячи веков
Должен был бы
Править принц,
Наш великий государь.
И в столице той всегда,
Лишь придет из-за морей
В дымке розовой весна,
Как повсюду на горах
Распускаются цветы,
И в прозрачных струях рек
Мчится резвая форель...
И как раз, когда в стране
С каждым днём сильнее был
Пышной славы его блеск...
<…>
Встал на Вадзука-горе
Погребальный паланкин!
Ах, отныне править будет
Принц наш в вечных небесах,—
И упал я в страшном горе,
И катался по земле...
Я рыдал, и были влажны
Рукава мои от слёз,
Но напрасно горевал я,—
Ведь помочь ничем нельзя...  (Переводы – А.Е. Глускиной)
     **********

Можно перевести и с меньшим количеством «Я», но в погребальном плаче обязательно ли упоминание «в дымке розовой весны» и «резвой форели»?! Хотя кредо мировоззрения хэйанца - проявление в предмете скрытого очарования, но не странно ли было бы «очаровываться» смертью благого правителя?.. Зато можно очаровываться им оставленной прекрасной страной и «пышным блеском славы», или в мыслях очаровываться новой жизнью ушедшего среди богов. В лирике повод для очарования всегда найдётся.

Основным, являющим  это скрытое очарование красоты «орудием» стало Слово, чтимое, но само по себе не являющееся самоцелью. Итог отрыва от китайской поэзии  к а н с и – на родном языке национальная стихотворная форма  в а к а -  т а н к а: изящное пятистишие в тридцать один слог было провозглашено истинным и высшим воплощением понятия  "прекрасного" и постижением сути вещей. Через пять изящных строк, как сквозь сито просеивались явления реальной жизни... Или явления одевались в пять строк? или "втискивались" туда?.. Это зависело от уровня поэтического дара у слагающего вака - танка.

В а к а делилась на: т ё к а  –  неограниченную по размеру песнь нескольких видов и  т а н к а  – уже упомянутую короткую песнь из пяти строк, в зависимости от содержания тоже нескольких видов. Поэтическую  «формулу» В а к к а – т а н к а – можно назвать символом, и даже неким идолом мировоззрения хэйанцев вроде эстетического заклинания действительности, которая, будучи к несчастью бренной,  всё равно должна была быть явлена неизменно прекрасной. В этом великого мастера – поэта эпохи Нара Какиномото-но Хитомаро (ум. в нач. VIII в.) называли чудотворцем песни»:
                *****
                Вздымается волна из белых облаков,
                Как в дальнем море, средь небесной вышины
                И вижу я
                Скрывается, плывя
                В лесу полночных звёзд, ладья луны...   
               
                (Пер. А.Е. Глускиной)


ИСКУССТВЕННО    СОЗДАННЫЙ    МИР  ЭСТЕТИКИ   ЭПОХИ   ХЭЙАН.  Лирика эпох Нара и Хэйан находится на высочайшей эстетической и духовной вершине. Но есть мнение, что особенно в эпоху Хэйан создававшая эту лирику знать во многом жила в искусственно созданном иллюзорном мире, куда входило практически всё: опоэтизированная божественность власти в лице микадо, прикрывающее реальность поэтическое мышление в форме в а к к а, оформление усадеб и дворцов, и т. д. Чуть ли не театрально регламентирован был стиль куртуазного поведения, да и вообще весь стиль общения хэйанца. Вот яркий пример подобного мышления:

«Е с л и  м о л о д о й  ч е л о в е к  хорошо принят во дворце или родом из знатной семьи, он вполне может выбрать из множества девушек красивую жену себе по сердцу. Предположим, избранница недоступна, так высоко она стоит. Но всё равно, если в его глазах - она совершенство, пусть любит её, хотя бы пришлось ему умереть от любви...».

ЕЩЁ ПРИМЕР: «В  з н о й н ы й  л е т н и й  п о л д е н ь  не знаешь, что делать с собой. Даже веер обдает тебя неприятно тёплым ветерком... Сколько ни обмахивайся, нет облегчения... Как вдруг приносят послание, написанное на ослепительно - алом листке бумаги, оно привязано к стеблю гвоздики в полном цвету. Возьмешь послание  - и на тебя нахлынут мысли: "Да неподдельна любовь того, кто в  такую удушливую жару  взял на себя труд написать эти строки!"» (Сэй Сёнагон «Записки у изголовья») Не маловато ли для неподдельной любви?! - сказали бы ныне.

Думаете "в страшном горе кататься по земле" или "умереть от любви" - это в буквальном смысле? Как это ни странно, но принцип очарования красотой в жизни не допускал крайних вариантов поведения, ведущего к реальным трагедиям: умирать от любви допускалось только в лирике. В физическом выражении бурная, а значит, неприглядная скорбь осуждалась. В жизни же, утратив благосклонность возлюбленного/возлюбленной, следовало, красиво пострадав... найти себе новый предмет обожания. Иначе говоря, «моно авари» требовало прежде всего очарования самим принципом «моно авари», ради соблюдения которого из жизни как бы искусственно удалялись все печальные, опасные крайности*, к которым относится и героизм, и жертвы во имя любви и т.п., примеров чего мы не найдём в литературе Нара и Хэйан.

Да, умереть от любви можно было нечаянно - волею  судьбы: в прошлом такие поступки признавались и над ними умилялись. Но только не по личной склонности   повторение подобного в текущей повседневности!!! Если в жизни это и случалось, то об этом умалчивалось, как о примерах неблаговидных, а при невозможности обойти вниманием - такое упорство осуждалось. С точки зрения неписанных законов осуждались любые попытки уклонения, например, в "неприличную" слишком страстную привязанность. Так в романе Мураски Сикибу «Повесть о Гэндзи» за излишне пылкую привязанность осуждается даже император - микадо. Итогом такого осуждения становится травля и смерть любимой наложницы императора. (Действие романа происходит примерно между 1020 и 1050 годами, император Го-Итидзё (1016-1036) назван вымышленным именем.)
 
Кроме учащего бороться с земными привязанностями буддизма, неприятие бурных страстей подводится и под государственную основу: бурные страсти имеющих власть грозят-де нарушением спокойствия в государстве, что начинается "снизу": с чьего-то личного нарушения принципа. В какой-то мере это верно, вот только "мораль" знатных хэйанцев иногда выглядит как возведённая в принцип аморальность. И в повседневности принцип «моно авари» прикрывал много не слишком красивого и жестокого.
   
*Опасные крайности поведения в русской классической литературе удачно поименованы "обрывами"!
 
         
Невозможно было сосчитать всех участников этой блестящей процессии: светлые и темные платья казались весенними цветами и алыми осенними листьями, разбросанными по темной зелени соснового бора. Среди чиновников Шестого ранга выделялись куродо, облаченные в зелёные одеяния...
<...> 
...Благородные юноши и придворные старались затмить друг друга. Изысканнейшие наряды, празднично украшенная сбруя... редкостное, поистине незабываемое зрелище... <...>  Государь прислал Гэндзи десятерых мальчиков-телохранителей, и эти миловидные отроки одинакового роста и сложения, в прелестных одеяниях, с волосами, закрученными жгутами у висков и изящно перевязанными лиловыми шнурами, цвет которых сгущался к концам, сообщали процессии невиданное великолепие. - «Повесть о Гэндзи»
              ********************************************************


ЭСТЕТИКА КАК  ДЕКОРАЦИЯ. Гэндзи - герой собирательный, он в романе он сын умершего микадо и министр, так что описанная в романе процессия - шествие на поклонение в храм соответствует в действительности бывавшим. Исключая пылкие крайние проявления страстей на всех прочих уровнях (словесный, поведенческий, любое оформление - язык цветовой гаммы) к эстетике знатные хэйанцы относились более чем серьёзно.

Эстетика была почти религией. Особенно внимательны были к цветовой гамме одежды соответственно сезонам и государственной церемонии либо священному обряду. Неоднократно встречаются упоминания, что собрание придворных напоминало цветник. Быт знатного хэйанца тоже был облагорожен прекрасными формами. В усадьбе имелся сад с воспроизводящими в миниатюре картины живой природы искусственными горками, водопадами, мостиками над ручьями, и т.п. Цветы сажали так, чтобы они распускались поочерёдно круглый год — особые для каждого сезона.

Интерьер внутри дома напоминал театральную декорацию. Пространство разделялось раздвижными ширмами и стенами из рам, обтянутых вощёной бумагой. Так что при необходимости всё нетрудно было передвинуть и изменить под запланированную "сцену". Стенами из вощёной бумаги отделялись внутренние помещения и от наружного пространства. Серьёзной физической защитой такое изящно декорированное жилище не могло быть, поэтому вокруг всей усадьбы приходилось возводить высоки стены и нанимать охрану. Но охрана смогла защитить от бандитов, а что могло защитить от немилости императора или смерти?!

Невзирая на все изощрения, разыгрываемый изящный драматический спектакль в любой момент мог обернуться трагедией. Не потому ли в лирике Ямато немало так называемых песен скорби, внешне принцип «моно авари» не нарушающих, но по скрытому чувству уже за его пределами?! Вот эпохи Нара поэты печалятся:
 
1. Неизв поэт

Этой жизни краткий срок,
лишь яшмою блеснет,
Как хотелось бы прожить
Тихо и спокойно мне,
Как хотелось бы прожить
Мне без горя и беды.
Но в непрочном мире здесь
Горько и печально всё...         
   ____________               
 
2. Яманоэ  Окура (660 — 733) поэт 2-й половины VII — начала VIII века периодов Асука и Нара.

Жемчуг иль простая ткань —
Тело бренное моё
Ничего не стоит здесь...
А ведь как мечтаю я
Тысячу бы лет прожить!
                (Переводы — А. Глускиной)
              ___________________________


Мибу-но Тадаминэ (до 898-после 920) ранний период Хэйан.
Н а   с м е р т ь   в о з л ю б л е н н о й

Не одни только сны
нисходят на нас наважденьем —
разве можно назвать
непреложной, истинной явью
хрупкий облик бренного мира?!
                (Перевод – А. Долина)
                _______________________________


Тайра-но Корэмори (1160–1184), конец эпохи Хэйан.

Кто в мире родился,
Тому суждено умереть.
Не бывает иначе.
В мире, где нет законов,
Это и есть закон.               
        (Перевод – О. Чигринской)

     ************************

О смерти близких красиво печалились, но соприкосновение с телом умершего считалось осквернением и требовало обряда очищения. В красивой форме организация осмысление жизни с внешней стороны оставалась в какой-то мере важнее её самой, но скорбь неизбежно оставалась "на  дне" души. Скрытая скорбь -  один из истоков лирики Ямато.

***
Наша бренная жизнь
непрочна и недолговечна,
как осенний листок,
что, цепляясь за ветку клёна,
под порывом ветра трепещет...

            Оэ-но Тисато,  эпоха Хэйан. Первод - А. Долина
               _______________________________________________


ЭСТЕТИКА - ЗАКОНЫ  И  НРАВЫ.  Второй исток на современный взгляд деспотичен и жесток. Как уже говорилось, древняя Ямато - практиковала жесточайшие, с рождения предписанные нормы поведения для различных социальных групп. Чем ниже положение – тем был бесправнее человек; чем выше положение – тем больше разнообразных обязанностей было у родовой, обязанной служить императору знати. Отказаться было равносильно измене. Можно сказать, что низы общества были явно бесправны, а знать, и сам микадо – были сложно ограничена кандалами этикета. Например, император даже не имел права по личному желанию выходить из дворца вне предписанных по "программе" церемоний.

Каждому знатному роду присваивался на лестнице знатности соответствующий ранг с определёнными обязанностями. Ранг придворного определялся по повозке (тип в то время в виде домика кареты), по расположению дома (престижнее - ближе к дворцу императора), по цвету и гербам чиновничьего обязательного для явления на службу одеяния и просто одеяний. Существовали и модные для каждого сезона года цвета, для придворных, по сути, обязательные. Одежду со сложными узорами имели право носить только аристократы со званием и в милости у двора. Верхнюю одежду ярко красного цвета могли носить только члены императорской фамилии и определённых званий чиновники, и т.д.

Кроме определённых при дворе должностей в обязанности придворных входило для услаждения взора владыки элегантно выглядеть и играть на музыкальных инструментах кото и бива (струнные и-ты типа гитары) и на флейтах различных видов. Непременно требовалось владеть искусством каллиграфии, что весьма ценилось. Плохой почерк высмеивали. Так про одного из довольно высокого ранга придворных Нобуцунэ  говорили (между 993 и 1000 гг.), что:

«У  н е г о  н е в о з м о ж н ы й  п о ч е р к... Хоть китайские иероглифы, хоть японское письмо, всё выглядит ужасно. Над его каракулями всегда посмеиваются... В те времена, когда Нобуцунэ служил главным смотрителем строительных работ во дворце, он послал к  одному из мастеров чертеж постройки, набросав на нём собственной рукой: "В ы п о л н я т ь  в  т о ч н о с т и  как изображено здесь". Я приписала сбоку на полях бумаги: "Е с л и  м а с т е  последует приказу, то получится нечто весьма удивительное". Бумага эта получила хождение среди придворных, и люди умирали от смеха».(Сэй Сёнагон «Записки у изголовья») По почерку судили о человеке, его ещё не зная. Танцы же происходили от священных обрядов и тоже были важны для карьеры.

В сборнике эссе писательницы Сэй-Сёнаго;н (ок. 966 — 1017?) «Записки у изголовья» рассказывается, как: «На Седьмой день Первой луны во Дворце устраивали праздник Первых трав и праздник Белого коня. Оба имели магическое значение. Существовало поверье, что человек, отведавший в начале года каши из семи первых весенних трав и увидевший белого коня, на целый год застрахован от всяких болезней...»

Праздник включал на сакральной основе танцы, исполняемые самыми знатными юношами (показательные выступления!): одним из сыновей императора в том числе. Растроганный микадо произносит: «Ю н о ш и  и з  б л а г о р о д н ы х  с е м е й с т в всегда вносят что-то свое, особенное в рисунок танца, движения рук. Я отнюдь не желаю умалять достоинства наших прославленных танцоров, но им, как правило, недостает непосредственности и живости».

В главный день праздника: «Г о с у д а р я  с о п р о в о ж д а л и все без исключения придворные, не говоря уже о принцах крови... Повсюду разносились звуки музыки, барабанный бой. <...> Музыканты... были избраны исключительно из тех придворных и лиц более низкого звания, коих мастерство нашло всеобщее признание в мире. Саэмон-но ками и Уэмон-но ками, одновременно состоявшие в чине государственных советников, руководили... музыкантами. Участники танцев, на долгое время обрекши себя на полное затворничество, совершенствовали свое мастерство под наблюдением лучших в мире наставников».
                ________________________________________________


Не всегда же император хвалил! За малейший промах в соблюдении сложного этикета можно было лишиться должности при дворе или попасть в опалу. (Особенно опасна была смерть  предыдущего и восхождение на престол следующего императора  со своими предпочтениями!) И ещё знать – особенно придворные господа и госпожи – обязаны были непременно уметь слагать стихи на любой случай. Хочешь, не хочешь, а научись. Например, по воле микадо устраивались праздники в честь по сезону различных цветов. Среди прочих развлечений на столе раскладывались листки бумаги с написанными на них рифмами, на которые требовалось сочинить стихотворение. На праздник приглашённые, по очереди взяв по листку, громко объявляли своё имя, звание и выпавшую им рифму. Иногда стихи задавались на родном языке, иногда на китайском. Преуспевших в танцах и стихах награждали повышением придворного ранга.

Одна из исторических хроник древней Японии - Ямато «Сёкунихонкоки» (869), повествует, как некий Овари-но Мурадзи-но Хамануси танцевал (в 845 г.) перед императором Ниммё (810-850, правил в 833-850 гг.) танец «Трели весеннего соловья». Закончив танец, он сложил стихи:

Старцам и тем
Предаваться не стоит печали.
Раз цветы и деревья
В этот блистательный век,
Ликуя, кружатся в танце.
   *****************

Кроме этого в эпоху Хэйан была распространена среди мужчин-аристократов игра в «Закрывание рифм» (инфутаги): в каком-нибудь старинном китайском стихотворении закрывалась часть рифмообразующих иероглифических знаков и нужно было их отгадать. Проигравшие устраивали пир для победителей. Оставалось ли у них время для государственных дел? А дело в том, что все блистательные церемонии считались делом государственным: с помощью придворных император угождал небесам как бы копируя жизнь богов.

На любое знаменательное событие в жизни императора придворному желательно было сочинить стихотворение. Здесь сохранялось нечто от первобытной веры в магию слова. Чем более желающих долголетия стихов, тем дольше проживёт их адресат: «В   п е р в ы й  д е н ь  года радостно синеет прояснившееся небо... Все люди до одного в праздничных одеждах, торжественно, с просветленным сердцем поздравляют своего государя, желают счастья друг другу, великолепное зрелище!». (Сэй Сёнагон)

Или вот, император  в д р у г  пожелает услышать стихи про расцветающие ранней весной вишни или опадающие цветы вишни, про первый снег, про печаль и про что захочется. Или кому-нибудь «к т о - н и б у д ь  п р и с л а л  с т и х и, надо поскорей сочинить "ответную песню", но ничего  не  приходит в голову, и тебя берет  тревога. Если пишешь своему возлюбленному, можно не спешить. Но бывает и  так, что приходится... В о о б щ е, о п а с н о  сочинять ответные стихи... с одной-единственной мыслью, успеть побыстрее. Можно совершить непростительный
промах!». (Сэй Сёнагон)
 
Во всех императорских антологиях лирики в особых разделах собраны с поэтических состязаний стихи на заданные темы: о вишнях, первом снеге и всех временах года,  о гусях и сверчке - цикаде, о снах... Но главное в этих стихах – умеющий воспринимать и описывать красоту наблюдатель – «Я», как бы "снимающий" мир скрытой камерой. Скрытое очарование вещей является на миг и только в контакте природы и наблюдателя.

Чуждое привычной длительности скрытое очарование ярко проявляется, например, в краткой жизни цветка, когда непостоянство - мгновенность только усиливает миг любования красотой.. Здесь лирика Ямато перекликается со своей «прародительницей» китайской лирикой. (Первый перевод – Л.З. Эйдлина.  Далее все – А.А. Долина):

                Меня весной
                не утро пробудило:               
               
                Я отовсюду
                слышу крики птиц.
               
                Ночь напролёт
                шумели дождь и ветер.               

                Цветов опавших
                сколько –  посмотри!

                Мэн Хаожань (689–740). Китай, династия Тан
                _______________________________________


*****
Снегопад над землей —
лепестки облетающих вишен
всё кружат и кружат.
И доколе будет им ветер
напевать: «Скорей опадайте»?
 
        Осикоти-но Мицунэ (до 900 – после 920 гг.)


 ****
Попрошусь на ночлег
в незнакомом этом селенье.
Вешней вишни цветы
замели в горах все—все тропинки —
не найти мне дороги к дому...   
                Неизв. автор
               

****
В ясный день небосвод
безмятежным сиянием залит —
отчего ж и теперь,
ни на миг не зная покоя,
облетают вешние вишни?..   
               Ки-но Томонори (845 – 905)


  ****
О, поведайте мне,
где убежище горного вихря,
что весенней порой
оголяет цветущие вишни, —
я пойду к нему с укоризной...               
               Сосэй, буддийский монах (ок. 844–910)
               

****
А не лучше ли вам
и вовсе не распускаться,
вешней вишни цветы,
если вид ваш в пору цветенья
Все сердца лишает покоя?!               
           Ки-но Цураюки (866 – 945)

 ****
Вешний ветер, молю,
не касайся вишневых деревьев —
дай хоть нынче взглянуть,
захотят ли по доброй воле
лепестки поблекнуть и сгинуть!..
    
           Фудзивара-но Есикадзэ (? — ?)
               
****
Нынче не различить
цветов распустившейся сливы — 
затерялись они   
среди хлопьев белого снега...*

 *Приписывается  Какиномото-но Хитомаро

  ***********************************

Частное общение между аристократами тоже было регламентировано множеством «мелочей», куда входили стихотворные послания разных видов. Например, вернувшись со свидания, кавалер обязан был непременно и безотлагательно послать благодарственное стихотворение даме, а она уж вольна была отвечать или нет. И так далее, и тому подобное. В силу таких обстоятельств знатных хэйанских отпрысков на стихосложение начинали «дрессировать» с нежного детства. В семь-восемь лет из знати мальчиков уже отдавали "на службу" во дворец, который они должны были украшать своей молодостью, а заодно и учитьсятанцам, музыке и т.п. Как же в таких условиях выживали к сстихосложению бесталанные?

Было принято сочинять в стихах послания от чужого имени по просьбе некоего лица и от его имени: т.е. не выносимые на конкурс стихи можно было и заказать. И надо думать, что стихотворная продукция на заказ пользовалась спросом. Но всё обязательное рано или поздно неизбежно вызывает сначала скрытый, а потом и оформленный текстами протест, что и случится примерно к середине блистательной  эпохи Хэйан. Надо ещё добавить, что в том числе сосредоточение деятельности императора на считаемых божественными церемониях и на поээзии приведёт к усилению,  а потом и к откровенному диктату первого министра.*

По инициативе последнего императора блистательной эпохи Хэйан - Го-Тоба (правил 1183-1198)в 1201-м будет составлена новая императорская поэтическая антология «Синкокинвакасю» («Снова составленная Кокинсю»)и проведен ряд поэтических состязаний. Го-тоба славился как незаурядный поэт, писатель и талантливый музыкант. Танка Го-тоба:

                Я жалею людей.
                Я презираю людей.
                Я отчаялся думать
                О печалях этого мира
                И в свою печаль погрузился.
                (Перевод - В.С. Сановича)
                ____________________________________
 

В девятнадцать лет отрёкшись от престола, в 1221-м  Го-Тоба предпринял неудачную попытку государственного переворота, с целью восстановление реальной императорской власти, но потерпел неудачу, и умер в изгнании.** После чего власть окончательно перейдёт от  аристократии к более активному и сильному  военному сословию самураев. Блистательный спектпкль -драма "эпоха Хэйан" завершится трагедией, и вместо одряхлевшей империи образуется первый сегунат.



*Ещё с эпохи Нара с  858 года все важнейшие государственные посты в Ямато занимали представители дома - рода Фудзивара, против воли которых в период Хэйан император открыто идти уже не мог, тем более что его супругой всегда была представительница дома Фудзивара. Таким образом первый министр потенциально заранее являлся дедом будущего императора. Однако с началом 12 века началось возвышение друого рода - дома Тайра. Тайра-но Киёмори сделал свою дочь супругой микадо - императора и в 1178-м стал регентом при своём малолетнем внуке - императоре Антоку. Фактически Киемори стал всесильным императором. Его описывают как крайне жестокого правителя, после смерти которого в 1181-м стремительно пал и дом Тайра вледствии восстания дома Минамото.

**Отречение императора от власти не было редкостью в Ямато. Отрёкшиеся императоры по желанию могли жить в столице или где пожелают, могли и принять монашеские обеты. Но добровольно отрёкшихся  экс-императоров не ссылали.

***Эпоха Хэйан завершилась в 1185, когда в морской битве при Данноуре сторонники дома Минамото разгромили флот правящего дома Тайра. Правивший уже под жёстким контролем дома Минамото император Го-тоба по сути был просто видовой фигурой без всякой реальной политической власти.  После поражения Го-тоба образовалось первое самурайское правительство - Камакурский сёгунат под первоначальной властью Еримото Минамото. Хотя звание императора и было сохраненено в сегунате, но по ценностным установкам это была уже совсем другая эпоха, в культурном аспекте начавшаяся с падения уровня поэзии, и после чего последует развитие прозаических жанров.