Притча о пустом мешке и живом тепле

У старой развилки, где рельсы гудят в унисон,
Жил муж, чей покой был похож на затянутый сон.
Там ветер шептал между шпал о забытых краях,
И время дробилось в стальных и глухих колеях.
Он шел сквозь туман, что ложился на сердце с утра,
И чудилась в серой дали неземная игра.
Там стрелки дорог, словно судьбы, сходились в одну,
Маня за собой в неизвестную ту глубину.
Застыл у киоска. Потрепанный, ветхий плакат
Смотрел на него, как в иную реальность закат.
Там дева в купальнике — призрак из солнечных стран —
Сквозь слой желтой пыли вела свой немой караван.
Он замер, молчал, заглянув в эту бездну из грез,
Что в душу вошла, как удар под негласный откос.
И сплюнул он в лужу сморкнулся в откос,
И в мыслях созрел самый важный и тайный вопрос.
В груди шевельнулось неясное — зов или страх?
Он бросился к дому, сбивая росу в лопухах.
В сенях, где тени сплетались в густой переплет,
Нашел он мешок, что добычу безмолвную ждет.
Схватил пустоту — и назад, на железный настил,
Как будто за ним кто-то невидимый следом спешил.
Он мерил мешком свой короткий и жизненный срок,
И каждый шаг в пыль забивал этот странный оброк.
Бежал он, спотыкаясь о стрелы стальных направлений,
Сквозь гул поездов и сквозь шепот иных поколений.
Спешка была так важна, как последний глоток,
Он мчался туда, где у леса темнел уголок.
Амбар у путей — воплощенье забытых чудес,
Стоял одиноко, впиваясь в чернеющий лес.
Ворота скрипели, впуская в знобящий покой,
Где воздух застыл под тяжелой и темной рукой.
Там мрак обнимал паутину и древнюю пыль,
И сказка в углах превращалась в ненужную быль.
Лишь солнечный луч, пробиваясь сквозь щели досок,
На пыльном полу рисовал свой случайный мазок.
Мужик огляделся — в амбаре душила зябкая стужа,
От зябкого хлада кружилась его голова.
Но он лихорадочно начал добро собирать,
Чтоб мех свой пустой до краев поскорее набить
Там банки пустые, чей блеск уж давно потускнел,
И книжек обрывки, чьих слов он понять не успел.
Стекляшки, тряпьё и какая-то ржавая снасть —
Всё то, что в хозяйстве не может никак и попасть.
Но в том «субъективе» — в пыли и в сиянье лучей —
Он видел сокровище, дар из забытых ночей.
Он жадно хватал этот мусор, как высший ответ,
Мешок наполняя тем хламом минувших-то лет.
Закинул на плечи. Тяжелым он стал вдруг, как рок.
И вновь на рельсы, на этот стальной бугорок.
Он шел, озираясь, — не дай бог увидит сосед,
Как тащит он тайный, нелепый свой этот секрет.
Ноги дрожали, и пот заливал его лоб,
Он спотыкался, дыша тяжело, как в озноб.
Но мех не бросал, прижимая сильнее к спине,
Словно всё счастье его — в этом грязном зерне.
Пришел он к порогу, ввалился в родную избу,
Устал от борьбы, проклиная в сердцах ту ходьбу.
Бросил мешок у стола — пусть увидит жена!
Развязал... и застыла внутри у него тишина.
Там пусто. Лишь дырка зияет в помятом холсте,
Да пыль разлетелась в его бестолковой мечте.
Ни банок, ни склянок, ни смысла, ни старых даров,
Лишь отзвук его сумасшедших и лишних шагов.
Всё то, что казалось бесценным в холодной тени,
Растаяло вмиг, как в тумане ночные огни.
Постоял он, помыслил, макушку свою почесал,
И в пламя горящее груз свой пустой он послал.
Набрал он поленья, в печи разгорелся пожар,
И в дым улетел тот ненужный и призрачный пар.
Захлопнул заслонку, присел и бычок затянул,
И мир его старый в покое родном утонул.
А в ножки его, согревая живым волоском,
Кот серый тернулся знакомым и теплым бочком.
Он гладил кота, наблюдал сквозь печную он щель,
Как мех догорает, кончая свою карусель.

Мораль той басни ясна и проста:
Не гонись набить мешок добром, в нем может быть пустота.
Но все же нам всегда теплее то, что с нами живое сейчас и всегда.