Драчун

И, прям, не знаешь, что делать…

(Далее текст потерян. Самые первые, самые важные строки погребены в недрах этого виртуального железа, на котором я печатаю буквы. Просто нажал не ту кнопку, и всё исчезло, не сохранившись в его бездушной памяти.

Пропали откровенные слова, расставленные в том единственном правильном, блин, порядке, который образно передавал повышение давления в организме у человека, а человек, Пал Палыч, этого никак не ощущал, потому что голова у него не болела, он слышал только стук крови в висках и свист в ушах, ему становилось трудно говорить и передвигаться. При наклоне лицо его предательски краснело, разгибаясь он нередко терял равновесие. На мгновение темнело в глазах.  Появлялся неожиданный страх, замешательство; смешная и грустная, сосущая под сердцем тревога за своё некоторое отсутствие в данный момент в окружающем пространстве; выпадение в нерастворимый осадок, который необходимо взбалтывать и разжижать…

 Я писал, что Пал Палыч в такие моменты представляет себя переполненным сосудом, требующим, однако, непрерывного утоления жажды. А, с принятием жидкого внутрь, тело его раздувается от внутреннего давления. Где тело его и не тело вовсе, а всего лишь растяжимая оболочка сосуда, а голова – пробка. Бесчувственная затычка, а не информативный орган с мозгом, который болью, как сигнализацией, должен посылать в сознание Пал Палыча, что, мол, скоро полный пи**ец наступит. Осторожнее с жидкостями. А не то…

Вот такая, короче, предательская затыка!

Это плохо.

Я писал, как Палыча, жалея, предупреждают об этом врачи, которые ведут вместе с ним весьма беспорядочный образ жизни, но у которых голова на утро своей болью спасает их от неминуемого конца, и врачи принимают соответствующие их похмелью лекарства. Доктора предлагают ему в отместку мозгам-изменникам приобрести китайский тонометр и довериться его показаниям, раз уж голова к этому у самого Палыча криво, да и слабо приспособлена. Врачи заставляют жить по этому китайскому календарю всю оставшуюся старость.

И дают Палычу капель и таблеток.

Но у героя отсутствие утренней головной боли и тошноты, случавшейся редко и в далёкой молодости (по утраченному тексту он поначалу таскает тонометр с собой в кармане повсюду, даже в туалет, а потом, разозлённый, запирает его на ключ в тумбочку перед кроватью и ключ передаёт жене), состояние смятения чувств и мыслей постепенно перерастает в тревогу осознания уже случившийся неожиданной смерти. Потом, как бы проснувшись, он впадает в панику, что действительно может умереть в любой момент, в любую следующую секунду, что каждое мгновение жизни к смерти его только приближает… Вот-вот и… Если он уже давно на самом деле не умер, а это всё (вокруг него) только ему криво кажется…

Чёрт, сколько лишних слов! В утраченном тексте это вдвое короче было.

С этого места и продолжим наше сбивчивое повествование.)

***

Глядя на него со стороны, люди мало что могли заметить: чуть большую раздражительность, рассеянность, отвлечённость, может быть. А так, внешне, ничего не изменилось.

Спросят: как сам, Палыч?

Он и ответит: да ничего…

Именно, что «ничего». Как будто всё остается без движения. Ну разве что кроме времени на китайский манер. По фазам луны. Со временем верчения Земли вокруг Солнца на манер европейский всё намного заумнее. А зачем заморачиваться на сложностях жизни, которая скоро кончится? Правильно. Этого нам не надо.

Вот лун этак сорок назад Палыч об артериальном давлении вообще не задумывался. Он любил, разминаясь, отжиматься, стоя у стены на руках. При каждом движении он чуть касался пола головой, потом вновь выпрямлял руки, оттягивая носки ног к потолку и отрывал пятки от стены, чтобы как можно дольше удерживать равновесие, стоя только на руках. И наблюдал за голыми ногами жены, которые мелькали перевёрнутыми в зоне его взгляда, и старался представить себе, что она ходит по потолку. Иногда мимо пробегали дети вверх тормашками, катали у него под носом мяч. А жена предупреждала Палыча, чтобы тот смотрел под ноги, когда примет нормальное положение, и детей не придавил. И вообще завтрак давно готов и мужикам пора уже мыть руки…

А при теперешней луне Палычу завязать шнурки на ботинках или надеть бахилы в клинике стало проблемой. Перевёрнутый мир его пугал. Да ещё предательски сползали штаны сзади, обнажая нижнее бельё. Поэтому приходилось оглядываться в склонённом положении: не видит ли кто его позора?

Вообще странное перемещение количества внутреннего содержания Палыча с ягодиц на живот повергало его в меланхолию. Бывшие округлости, границы которых он некогда обозначал горизонтальной линией ремня на брюках, явно изменили свои положения. Жопа, если это теперь можно было обозначить таким непроизносимым вслух словом, уменьшилась совершенно непропорционально увеличившемуся по неведомым причинам животу. А выросший живот стал занимать никак не располагавшее к тому место в его жизни, мешая движениям и дыханию Палыча при любом положении поношенного тела.
От ремня пришлось отказаться и перейти на подтяжки к штанам. Такая поддержка оказалась весьма выгодной: и штаны не падали за линию горизонта якобы талии Палыча, и количество новых проколотых дырочек на ремне уже не так раздражало его больное воображение.

Зеркало в шкафу издевательски сообщало ему о противоположном. Но бездушное стекло никогда не являлось для Палыча авторитетом. Глаз жены было достаточно для того, чтобы чувствовать себя самоуверенно и импозантно.

- Ну, что? Доволен ты своей красотой? – совершенно серьёзно спрашивала жена, понимая глубину ответственности за созданное своими руками.

- Завтра зарядку начну делать! – твёрдо обещал Палыч.

- Побожись!

- А вот ка-ак прыгну! Могу на куполе кадилом печать поставить!

- Слышали уж! – шлёпала она его по спине ладошкой.

Этим всё и кончалось.

Физическая форма приходила в упадок. Беседы с врачами сводились к болтовне о былых подвигах и рассуждениях об агрессивности гипертоников, бывших некогда хулиганами, драчунами, а теперь, придя к власти, решившими, что все проблемы можно исправить в свою сторону с помощью силы.

- Я думаю, - говорил уролог Миша. – Все неприятности у драчунов от недостатка слов происходят, а не от отбитых в молодости почек и высокого давления. Подобрали бы они нужные слова для ответа обидчику, тот этими словами удовлетворился бы, и на этом этапе дело тихо-мирно закончилось. Но для подбора слов, по безграмотности и отсутствию такта, у них времени в обрез остаётся. А потому кулаком или ногой в человека двинуть быстрее и проще. После такого прибитый, глядишь, и сам сообразит, за что его измордовали, и примолкнет. Так они думают…

- Конечно-о… - тянул реаниматолог Вова. – И ещё думают: ну вот куда он, гадёныш, лезет? Не чует, что ли, что я иду? А встречным надо дорогу уступать… И первым бьёт в морду!.. А потом кричит: кто ещё против? А? Не слышу?.. И – на тебе в рыло!.. И понеслось…

- И не представляется возможным мимо такого пройти, - вставлял Палыч, разливая всем по рюмочке в саду, на летней веранде, чего-нибудь смоляного и крепкого, пока анестезиолог раздавал карты. – А можно ведь одними словами обойтись. Сказать: «Чувырло ты позорное!» И дать дёру.

 Анестезиолог Слава его поддержал:

- Да-да… У восточных народов бегство позором не является. У них даже в древнем воинском уставе написано: увидел врага, сразу – беги! Так появляется какая-то возможность остаться в живых хоть кому-нибудь из драчунов. Иначе или добровольная смерть, или плен, или предательство, и в итоге – рабство. А потому на востоке скрыться от врагов с глаз долой во имя сохранения рода первое из правил. Пока глупые драчуны между собой дерутся и самоуничтожаются, умные трусы будут множиться на задворках империй и когда-никогда, через сотню другую лет, возьмут количеством.

- Выберут в бугры кого-то из своих большинством голосов? – пытался подсказать реаниматолог Вова.

- Погоди ты со своей демократией! – осадил его уролог Миша. – У Востока свой взгляд на мир. Восток всегда центр вечной вселенной, а все остальные временные проходимцы, которых надо перетерпеть, пока они перебесятся на дележе своих земель и культур. У Востока задача ни в том, чтобы догнать и перегнать, а чтобы пересидеть противника. Поставить его в цейтнот. Те, драчуны, истощат мотовством свои ресурсы и сами приползут к восточным терпилам на коленях.

- А как же жизнь здесь и сейчас? Каждый сейчас хочет жить, а не терпеть, как на этом грёбаном Востоке! - опять вставил своё Палыч.

- Вот ты, Палыч, драчун! – закончив раздачу, ответил ему Слава. – Но это пока. Капельки, таблеточки попьёшь и – всё твоё лишнее давление хлынет на пользу общества, а не на классовую борьбу внутри себя и с окружающей средой. Что тебе Миша прописал?

- Не помню… Жена знает… - промычал Палыч, расставляя в руках карты по мастям.

- Вот это и пей! – согласились с Мишей коллеги и принялись за очередные распасы.
Отыграв очередной роббер, друзья вернулись к теме…

Но сначала познакомим читателя с местом, где и происходит игра.

(Оно уже было описано в стёртом беспощадным компьютером тексте, и самые удачные находки -  в составе прозрачной реки, перебирающей в своих струях длинные малахитовые водоросли; и синие вечерние стрекозы над осокой, бесшумные и грациозные, как и голубые бабочки над прибрежным лужком; и лужок, полный бесполезных крапчатых цветов, бледно-жёлтых, оранжевых и фиолетовых, с потерянными названиями, так долго и настойчиво выковыриваемых автором из недр всезнающего гугла; все бесцельные старания пишущего эти строки, вашего покорного слуги, взволнованного мастера слова, потратившего на вымысел два драгоценных утра жизни, - всё уничтожено проклятым железом!..

Но не будем останавливаться на грустном. Поверьте, повествование того стоит.)

Пал Палыч каждое лето сторожил дома своих друзей, когда те уезжали в долгие путешествия по миру. Ему доверяли многие люди по разным причинам. Во-первых, чтобы самому Пал Палычу сделать приятное в знак уважения и признания его заслуженной старости и предоставить ему место для отдыха за небольшую оплату данной услуги. Во-вторых, он сам был не против привести в доме и в саду что-то в порядок и делал это от души, не без усердия и с той долей такта, что не нарушало вкуса хозяев, возвращавшихся в дом иногда только к Рождеству. И, в-третьих, а это самое главное, Палыч прекрасно уживался с соседями, держа их на расстоянии, а пришлых и залётных чётко ставил на место в пределах принятых в округе мер правопорядка.

В чужой дом денька на два-три Палычу разрешали-таки приглашать и его хороших знакомых, поскольку и тех хозяева знали как своих друзей. Таким образом и дом с садом не оставались пустыми, а под присмотром, и в случае отпусков или долгих командировок самих гостей, соседские дома тоже были обеспечены заботой Пал Палыча. Он, по большому счёту, был негласным управляющим и «хранителем печати» обширной дачной «ординаторской».
 
По этой нехитрой схеме у берегов Нары Палыч существовал урывками уже с десяток летних сезонов, в посёлке для медиков строились и новые коттеджи, и флигели к домам. СНТ (Садовоогородническое Некоммерческое Товарищество) им. А. П. Чехова процветало клумбами и плодово-ягодными удовольствиями на изрядно унавоженной почве.

После милых забот о земле, позволявшей себе некоторые вольности в проращивании на неухоженных местах и каменных тропинках крапивы, осота и одуванчиков, требующих немедленного уничтожения и переноса на компостные кучи, Пал Палыч, утомлённый и счастливый, устраивался обычно в тени какой-нибудь беседки, поджигал спиральку фумигатора и слушал, покуривая трубочку, новости радиовещания.

Мир где-то там, за забором и дальше, жил своей беспокойной жизнью. Озабоченные настоящим люди в этом мире представлялись Палычу неразумными в своей непоследовательности. Их занимало странное.

Люди из репродуктора считали чужие деньги, учили их умножать и делить, предлагали их тратить на другие, свежие цели и удовольствия.

Ратовали за бережное природопользование, а строили всё новые дороги для бесчисленных автомобилей. Торговали газом и нефтью, чтобы стать богаче, и сжигали их в неисчислимых количествах вместе с воздухом, которым сами же не могли надышаться.

Предлагали путешествия к далёкому тёплому морю, из которого они попользуются только его краем, превращённым в искусственный пластиковый пляж; и отправляли в высокие горы, пугающие своей красотой и необычностью нежилого каменного рельефа.

Советовали есть вкусно и носить удобную одежду. Ездить в комфортных автомобилях. Спать в апартаментах за пределами городской черты. Слушать тихую музыку и пить полезные таблетки. Жить по уму и по совести в дружной семье. Любить Родину и защищать её за деньги. А сами деньги тратить на всё вышеперечисленное.

Подносилось это такими ласковыми голосами, что и на самом деле казалось: каждому нужно создавать трудности для своей жизни столь заманчивые и интересные, что иначе почувствовать себя нормальным человеком нельзя, и возможно такое только в результате траты лишних денег.
 
Именно лишних и причём не важно каких! Никто нигде и никогда не спросит, откуда они у тебя, грешного: заработал ли ты их, украл или у кого-то отнял? Деньги в любых руках одинаково неподсудны, ибо сами они мерилом подсудности и являются.

Доступное бабло можно было взять в кредит, пустить под залог недвижимость или автомобиль, земельный участок или накопленные за жизнь ценности, наконец, взять вообще ни за что, а под поручительство другого денежного знакомого, поверившего в твою порядочность. А после этого начинать левое богатство быстро тратить на всё, что хочется!

Таков закон капитализма – успевай жрать горячее не остывшим, а холодное не протухшим! Стабилизируй жизнь и давление по мере потребления удовольствий! Бери лучшее, а отдавай ношенное! Стремись в космос и когда-нибудь попадёшь в небо пальцем…

В тенёчке Палычу думалось плавно и неторопливо. Отсутствие мелких внуков, вывезенных родителями за границу России, в такие моменты старика слегка огорчало. Он бы с удовольствием на досуге пудрил мозги малолеткам своими фантазиями, делился бы хулиганским жизненным опытом, шалил бы с ними в саду и готовил им вкусные гречневые и манные каши с черносливом и пенками, и обилием топлёного масла, которое он берёт на станционном рынке у доброй молочницы Алёны Витальевны.

 Ему в какой-то момент стало не хватать «почемучек» пятилетней соседской Мирославы (господи, за что так назвали ребёнка?), с которой (слава богу, ещё безграмотной!) они как-то изучали под лупой придавленного бородатого комара без носика, и Палыч ей втолковывал метаморфоз насекомого от яйца через личинку и куколку до стадии «имаго», взрослого существа комара «звонца», самки которого не кусают и кровь у людей не сосут. А выходят они из тех красных мотылей, на которых Палыч ловит плотву. Удивлению девочки не было предела. С тех пор она звала его дедом «Имаго», а Палыч вздыхал с улыбкой превосходства над её родителями-психологами, которых она удостоила звания Мотылей (ибо узнала, наконец-то, что означает её истинная фамилия).

Палыч звал её «куколкой», что и к метаморфозу, и к внешности девочки весьма подходило. Они дружили через забор. Куколка являлась к нему через узкую щель в досках, когда считала нужным. Палыч намеренно прореху в заборе не заколачивал. Но после истории с комаром родители их общение несколько ограничили. Что-то им, вероятно, показалось в Палыче подозрительным. Ну, да бог его знает, что там у психологов на уме!

Вообще странные это были врачи, Куколкины родители. Они объясняли людям то, как те на самом деле думают, о чём мечтают и чего якобы хотят, делая выводы со слов самих людей. Отсюда доктора решали, почему эти люди именно так себя ведут, а не иначе. И врачи откровенно верили, что, узнав про себя всякую гадость, человек образумится и, попив успокоительного, вылечится от памяти и привычек, как от расшатанных начальником и бытовой неустроенностью и безденежьем нервов.

Пациенты с удовольствием отдавали врачам деньги за то, что их горести и подозрения хоть кто-то выслушивал до конца. Умеряли свою агрессию дорогущими успокоительными, ставили в жилищах сигнализации и камеры наблюдения, покупали травматическое оружие и перцовые баллончики для самообороны. Родители Куколки были озадачены выбором очередной няни для ребёнка и покупкой третьей машины, двухдверной малолитражки, компактной и экономной, способной втиснуться на тротуар возле забора будущей начальной школы, к которой частным образом уже причислили Мирославу.

Не скрывая от деда «Имаго» ничего, что происходило в её семье, Куколка делилась с Палычем и своими сердечными секретами. Она никак не могла выбрать среди своих поклонников абсолютного лидера: Икар Саакян, щедрый, но толстый; Ильдар Мамедов, высокий, но наглый; Миша Кац, умный, но в очках. Ей хотелось одного – щедрого, высокого и умного. И он был среди её знакомых – Колька Иванов. Но Колька был рыжим и в веснушках. А она не дурочка какая-нибудь, чтобы дружить с рыжим, и чтобы все девочки над ней смеялись.

Не в силах делиться своими сомнениями с учёной мамой, которая сама ещё не разобралась в своих любовниках, Куколка вздыхала перед Палычем, который на столе в беседке препарировал пойманную ею лягушку, втолковывая Куколке, как там у земноводных всё внутри устроено, и рука со скальпелем у Палыча слегка дрожала, когда Куколка оттягивала кожицу с лягушачьего брюшка пинцетом, чтобы приколоть её к фанерке булавкой.

- А ещё этот Колька - драчун! – заявляла кроха, высунув язык от старания.
Тут рука у Палыча сильно дрогнула.

- Онанист что ли? – спросил Палыч, потому что эту тему, как и гомосексуализм, они обсудили ещё на прошлой неделе, глядя с забора на двух бродячих собак.

- Да нет. Дерётся со всеми… - просто ответила Куколка и приколола вторую булавку.

- Девочек защищает?

Куколка вдруг покраснела.

- Ну не всегда. Он говорит, что Россия для русских. У него папа депутат.

- Тогда понятно.

- Что тебе понятно? Ты бы видел, как он их лупит! – возмутилась Куколка. – Его все боятся! Прямо управы никакой на этого драчуна нет! Воспитательница, Светлана Наильевна, в угол его ставит, а Колька там на стену с обоями писает в знак протеста.

- И что, ему всё с рук сходит?

- Не всегда… Но, вообще-то, сходит… У него дедушка с моим дедушкой, Мотылём, - (Куколка криво улыбнулась), - клиникой частной заведует. Куда Наильевне деваться, жить-то надо… Не в санитарки же идти?

- Сложные у вас в садике отношения…

- Не то слово!.. А это что у неё, Палыч? – вдруг спросила Куколка, ткнув в окровавленный орган лягушки пинцетом.

Палыч поправил очки и присмотрелся:

- Это, надо полагать, печёнка.

- Ага! Вот и Наильевна говорит, что мы её до самой печёнки достали…

- Вы – это кто?

- Ну, мажоры медицинские… Сами, говорит, от горшка два вершка, а апломба, как у Авиценновых… Палыч, а кто такие Авиценновы? Это самые дорогие врачи?

- Типа того… Ты лучше чашку Петри ещё подай. Я тебе сердце сейчас покажу.
Куколка подвинула к его рукам стеклянную ёмкость и внимательно наблюдала, как Палыч отрезал кусочек окровавленной ткани и аккуратно отправлял его на дно чашки.

- Какое крошечное… - с жалостью прищуривалась она. – А всё из-за него!

- Что это – всё? – серьёзно спрашивал Палыч.

- Всё… - вздыхала Куколка. – И любовь, и отношения…

На этом препарирование прервалось. Куколка, о чём-то задумавшись, подпёрла щёчку розовым кулачком и пустила слезу.

- Я бы тебя полюбила, Имаго. Ты не жадный, и высокий, и умный. Но слишком старый. Все говорят, что ты умрёшь скоро. У тебя и почки, и давление, и сердце шалит… - и тут же, утерев нос, спросила: - А как это оно шалит?

Палыч, увидев перемену в лице подружки со слёз к озорству, ответил:

- Сама послушай. У меня и стетоскоп есть. Принести?

- Валяй! Тащи! – скомандовала Куколка.

Через минуту она уже прижимала головку с мембраной стетоскопа к области сердца Палыча, для удобства исследования которого Палыч встал, высоко к шее задрал свою жёлтую футболку, приспустил треники и обнажил грудь и живот, покрытые редким седым пухом. Увлёкшись, Куколка вертела стариком и стетоскопом туда и сюда, выслушала и его лёгкие, и желудок с ЖКТ, сказав, что у «Имаго» шалит не только сердце, но и всё его внутреннее содержание, и грохот внутри царит такой, будто по неровной дороге катится бульдозер на гусеницах, который она видела недавно на соседней ферме, куда они ходили с Палычем за парным молоком к Алёне Витальевне.
В конец расстроенная, Куколка ударила его в отчаянии кулаком по животу, выведя Палыча из сладкого оцепенения, и тот от неожиданности пукнул.

В этот момент их и застали родители Мирославы, Мотыли, возникшие на пороге беседки с садовым инструментом в руках. Папа – с лопатой, а мама – с вилами.
Они по-своему оценили происходящее: и растерзанную лягушку на столе, и Палыча с окровавленными руками и размазанные грязные слёзы на щеках дочери…

После непродолжительной беседы Куколка была взята родителями за руки и препровождена на свой участок, а на Палыча дедушка Мотыль громко, на всю улицу, пообещал завести уголовное дело, которое (ко всеобщему сраму) чуть-чуть, да и не завелось, уступив на время место здравому медицинскому смыслу коллег и соседей.
Садовая «ординаторская» гудела как осиный улей. Доктора разделились на фракции, переругались, и даже крепкая мужская четвёрка преферансистов из Палыча, уролога, реаниматолога и анестезиолога распалась на всякий случай до будущей весны, решив дождаться, чем дело кончится, а не принимать чью-то сторону и лезть в непонятную драку.

Давление у Палыча от этих грязных слухов скакануло так, что кулаки начали чесаться даже по ночам. Таблетки и капли не помогали. Палыч начал даже перекладывать мозаичную дорожку на своём ответственном участке, чтобы чем-то занять руки и отвлечься от мрачных мыслей. Но всё решилось по старинке, просто.
Пал Палыч заглянул к деду Мотылю как-то днём, сразу после отъезда его детей и внучки из коттеджа в город.

Что там между ними произошло, никто не знает. Но крикливый Мотыль с неделю проходил тише воды и ниже травы, не снимая солнцезащитных очков даже при просмотре местных газет и «Вестника современной клинической медицины».

А давление у Палыча сразу стабилизировалось. И на дорожке вместо раскрошенных колёсами садовой тачки разноцветных змеек он начал выкладывать по молочному фону голубых бабочек и зелёных стрекоз, парящих над крапчатыми в жёлтое и оранжевое цветами из керамической плитки. Но не закончил, оставив на месте некоторых насекомых пустые ячейки. Зачем?

Пал Палыч всем отвечает, что в следующем году он вместе с Мирославой будет бабочек докладывать, она сама попросила, она им свой, модный цвет подберёт…