Облако Оорта

(или тост, который никто не произнесёт)

Вот Солнце. Оно притягивает планеты
И всякий космический хлам.
Вот мы. Я и ты — ледяные кометы,
Из облака — как-то там.

Вот орт, а точнее, наша аорта —
Путь к пересечению мечты.
Я вспомнил!  Уверен, ты тоже — Оорта
Из сферы гипотез, я и ты.

Вот сердце. А впрочем, какое там сердце
У двух ледяных комет!
Вот Солнце. Оно заставляет раздеться,
Но мы не замедлим бег.

Вот хвост. Мы не видим, но видят другие
Красоты такие, а каждый из нас …
Его оставляет как потрясение,
Сдирая с души ноздреватой свой наст.
 
Вот тьма, пустота и тугая орбита.
Не скрестит, пожалуй, нас время в пути.
Печально, конечно, что нам не разбиться —
Разгона хватило бы, как ни крути.

———/-/———/-/———/-/———/-/———/-/———/-/———

Хотелось бы добавить некий визуальный ряд к этому стихотворению — или слой, объём, как угодно, — уж как-то быстро оно было начато и закончено.

Представте себе:

Тёмный планетарий. Звёздное небо на куполе. Выходит человек с указкой (может, в старомодном костюме, может, просто в свитере — неважно). И начинает спокойно, протяжно, почти по-учительски:

Вот Солнце. Оно притягивает планеты и всякий космический хлам.

Мы смотрим туда, куда он показывает. Верим ему. Ведь верим же? Верим!

Вот мы. Я и ты — ледяные кометы, из облака — как-то там.

И тут происходит сдвиг. Лектор вдруг оказывается внутри своей лекции. Он не про звезды рассказывает — он про себя. Про тебя, меня. Про нас.

Двигаемся дальше…

«Вот орт, а точнее, наша аорта» — указка ползёт дальше по карте, но карта уже не небесная, а анатомическая.

«Вот сердце. А впрочем, какое там сердце» — указка тычет в пустоту. От этого становится немного страшно.

«Вот хвост. Мы не видим, но видят другие» — указка дрожа обводит на карте нечто, что недоступно самому лектору и нам.

«Вот тьма, пустота и тугая орбита» — последний жест. Лектор тянется указкой всё выше, выше, выше … Встаёт на цыпочки, силясь дотянуться, показать эту бесконечную пустоту. Его тело вытягивается в струну. Но дальше показывать нечего.

Теперь то, что происходит с аудиторией:

Сначала мы — зрители в планетарии. Нам показывают красивые картинки.

Потом мы понимаем: лектор — да это он сам про себя! Мы слушаем его исповедь.

А к финалу мы уже не зрители. Мы — те самые «другие», которые видят хвост кометы, но не видят, как сдирается наст. Мы — те, кто мог бы произнести тост, но не произносит…

P.S.
Немного о форме стиха.
Мне всегда нравились экскурсии и всё то, что имеет эту форму. Потому что она создаёт дистанцию (мы в безопасности, мы просто слушаем), а содержание эту дистанцию разрушает (это про нас, это больно). И этот разрыв между холодной формой и горячим содержанием и есть то самое напряжение, которое держит от первой до последней строки…

… его указка в конце концов опускается. Свет в планетарии гаснет. Тост никто не произнёс …