Bright Virginia

Февраль — это время, когда календарь в долгу
у каждого вздоха; когда тишина в мозгу
становится гулкой, как выстуженный собор,
и ты продолжаешь свой бесконечный спор
с пространством, которое сжалось до точки «А»,
где вязнут и действия, и, задыхаясь, слова.
В конечном итоге, нагруженность — это вид
неволи, при которой душа не болит,
а просто отсутствует, выгорев добела,
как если бы в центре стола догорела свеча,
оставив лишь лужицу воска и запах золы.
И ты замираешь в углу, где стыки и углы
стен подпирают твою немоту.

В такую погоду — когда за окном во рту
у города каша из серого льда и мглы —
спасает механика. Достаёшь из полы
пиджака (или памяти) старый помятый кисет.
Bright Virginia — в ней больше солнца, чем в небе, нет? —
ложится на ладонь, как сухая трава степей,
золотая, ломкая. «Ну же, давай, испей
этого дыма», — шепчет подспудный бес.
Ты достаёшь бумагу. В ней скрыт интерес
другого порядка: торфяной, золотистый след,
привкус виски, которого в доме три года нет,
но горечь осталась — на кончике языка,
на кромке губ. И дрожит слегка рука,
скручивая этот маленький, хрупкий ствол,
пока за окном февраль накрывает стол
для новых метелей.

Щелчок — и огонь, как зверь,
прыгает в табак. И открывается дверь
не вовне, но внутрь, в тот разрезанный слой,
где ты не обязан быть функцией или стрелой,
летящей к мишени «успех» или «план на год».
Этот горький дым, совершающий поворот
в бронхах, — единственное, что сейчас твое.
Он пахнет Шотландией, выгоревшим жнивьем
и тем одиночеством, что не страшит, а греет.
Выгорание — это когда в тебе не звереет
желание выжить, а просто меняется цель:
из капитана ты превращаешься в мель,
которую лижут волны.

Bright Virginia тлеет, и этот медленный свет
в сумерках комнаты — лучший на всё ответ.
Бумага с оттенком солода и ячменя
отгораживает мир от тебя, и тебя — ото дня,
раздутого, как утопленник, от забот.
Февраль — это месяц, в котором берешь расчет
у времени. И, затягиваясь, глядишь
в серое зеркало окон, где сталь и тишь
рисуют твой профиль — четкий, почти чужой.
Словно ты — не актер, а зритель в ряду шестом,
наблюдающий, как догорает бумажный том,
начиненный травой и дымом. И Бог с тобой.