В царстве вечернем зыбкой весны

Тихой струйкой струится река серебристая,
В царстве вечернем зыбкой весны.
Солнца вуаль, золотая и чистая,
Мягко ложится на плечи десны.

Ветви черемух в наряде венчальном,
К влаге прохладной склонили чело.
И в этом мире, почти нереальном,
Дышится вольно, покойно и светло.

Звезды вонзают холодные спицы,
В зеркало вод, где дрожит полумрак.
Спят в камышах безмятежные птицы,
Стих вековой, заколдованный шлях.

Шепчутся травы о тайне рожденья,
Вязкий туман по низинам плывет.
И сокровенного зов пробужденья,
В каждой травинке ответно поет.

Сердце смиряет былые тревоги,
В такт с берегами неспешно стуча.
Все здесь — начало великой дороги,
Света и музыки тихой свеча.

Тихой струйкой струится река серебристая в царстве вечернем зыбкой весны. Воздух, напоенный сыростью оттаявшей земли и тонким предчувствием листвы, застыл в прозрачном дыме над водой. Ивы, склонившись в задумчивости, касаются ветвями зеркальной глади, нарушая её покой медленными, гибкими кругами. В этих кругах, расширяясь и тая, плывёт последний отблеск заката — розовато-золотое марево, растворимое в надвигающейся прохладе. Тишина здесь не пуста, а насыщенна жизнью, притаившейся до поры. Из камышовой крепи у противоположного берега доносится редкое чмоканье воды — быть может, это карась плеснулся, или лягушка, пробудившись от зимнего сна, сползла в живительную влагу. Где-то высоко в сизой вышине, уже потухающей, слышен одинокий, печальный крик пролетающей птицы. Он не нарушает умиротворения, а лишь подчёркивает его, как тонкая царапина на поверхности стекла. В этой дрожащей грани между днём и ночью, между светом и тенью, разлито странное, щемящее чувство. Это не тоска и не радость, а нечто большее — смутное узнавание древнего ритма, вечного возвращения жизни. Свежесть, струящаяся с полей, смешивается с тёплым, прелым дыханием старого леса, и от этого коктейля запахов слегка кружится голова, навевая грёзы, лишённые чётких форм. Над самым обрывом, где земля, подмытая половодьем, обвалилась тяжёлым пластом, уже зажглась первая звезда. Она не яркая, а жидкая, дрожащая, будто висит на невидимой паутинке. Её холодный, одинокий свет уже не имеет ничего общего с тёплым прощальным румянцем неба. Он говорит о бескрайних пространствах, о глубине ночи, которая неотвратимо наступает, мягко гася последние краски. И река, будто чувствуя эту перемену, течёт чуть слышнее, чуть увереннее в своём вечном движении. Она уже не серебристая, а тёмно-свинцовая, вбирающая в себя все оттенки сумерек. Весенний ветерок, сорвавшись с пригорка, пробегает по её поверхности лёгкой, едва заметной рябью, и кажется, что это вздох — глубокий и спокойный — проходит по всему спящему царству. Ночь готова принять его в свои тёмные, бархатные объятия, чтобы к утру снова вернуть свету.