В Красноярске самая длинная лестница в России

Бог замер у подножия хребта,
Где в небо бьёт светящаяся сталь.
«Смотри, — шепнул Он, — это неспроста —
Ступени ввысь, в заоблачную даль».
Апрельской ночью, в искрах золотых,
Она как меч, затерянный в скале,
Зовёт наверх — усталых и живых,
Чтоб звёзды стали ближе на земле.
Он шёл по ней, считая каждый шаг,
И с каждым вздохом город затихал.

Внизу горел огнями Красноярск,
А здесь — покой и каменный причал.
«Пусть этот свет, — Господь благословил, —
Ведёт того, кто истину искал.
Кто выбился в пути из последних сил,
Но всё же в небо взоры обращал».
Меч изогнулся, впившись в высоту,
Разрезав мрак сибирской темноты.
Бог видел в этом мире красоту —
Среди бетона, камня и черты.
Он на вершине сел на парапет,
Где ветер Торгашинский вольно пел...
И стал дороже этот яркий свет
Для всех, кто в небо заглянуть успел.
И Бог спустился с кручи Торгашинской,

Ступая по ступеням, как по нотам.
Над Енисейской гладью исполинской
Растаял день за дальним поворотом.
Он посмотрел на город — меч сияет,
Разрезав тьму и страх ночных теней.
«Пусть каждый, кто по лестнице шагает,
Становится хоть капельку добрей».

Он завернул в уютный дворик старый,
Где в окнах шторы плотно сплетены.
Там чья-то мама под гитарный рокот
Поет ребенку сказки тишины.
Бог прислонился к тополю сухому:
«Спи, Красноярск, Мой гордый, верный край.
Я дам покоя и тепла любому —
Ты только дверь души не закрывай».

 «Я завтра в марте всё переиначу,
Добавлю солнца в буднях затяжных.
Я разбужу подснежники в Саянах,
Я льды вскрою на северной реке...»
И в этих планах, мудрых и нежданных,
Он скрылся с первым светом на щеке.
А город спал. Дышал ГЭС монотонно,
Светился мост, Дубенский на посту...
И жизнь текла — привычно, благосклонно,
Вбирая Божью правду и мечту.
Весна пришла. Негромко, по-хозяйски,
Сменив февраль на мартовский рассвет.
И в каждом сердце, даже в самом майском,
Остался Бога тихий, ясный след.