На перекрёстках памяти. Куба. Полевая практика

Начало здесь
http://stihi.ru/2026/02/03/1533

В СТАРОЙ ШАХТЕ

В конце периода моей работы я с группой студентов выехал в западную провинцию Кубы Пинал-Дель-Рио для прохождения так называемой полевой геологической практики. В её задачи входило знакомство и обучение студентов методом отбора образцов горной породы и грунтов и их исследования с помощью приборов полевого лабораторного комплекта.

Объектами работы были как территория слабо гористой местности с её относительно равнинной частью, так и практически не работающая и глубокая золоторудная шахта, оставленная американцами. Поселились мы в шахтёрском посёлке в помещении с большой комнатой, где были установлены двухэтажные спальные койки. Никакой другой мебели там не было.

Мне уступили одно из нижних мест. Обедали мы в шахтёрской столовой, которая функционировала, так как какие-то работы на шахте всё-таки велись. Шахта глубокого заложения, достигала глубины более 1 км.

Мне там было необходимо показать студентам, как отбираются в призабойной зоне бороздковые пробы с помощью отбойного молотка. Откровенно говоря, я эту операцию знал только по описанию. По сути, она сложности не представляла. Надо только правильно выбрать расположение борозды, сообразуясь с ориентацией стенок забойной выработки, структурой и текстурой горной породы. Всё это мне было знакомо.

Но я не представлял, какие в той шахте на километровой глубине условия. Температура была больше 40 градусов С, забой почти не проветривался. Под ногами валялся шланг, по которому подавалась вода, естественно, тоже тёплая. Мы поочерёдно обливались этой водой, засовывая конец шланга за воротник рубашки или поливая прямо на открытую грудь. Это мало помогало, так как испарения с тела не было из-за 100% насыщения воздуха влагой.

Взяв в руки отбойный молоток, я стал отбивать пробу в стенке выработки. Очень быстро почувствовал, что сердце колотится на пределе, и стали слабеть ноги. Но преподавателю было зазорно показать слабость (глупо!) и я всеми силами старался закончить отбор пробы. К счастью, один из студентов почувствовал моё состояние и предложил сменить меня, на что я с облегчением согласился. Отдав ему отбойный молоток, я, как и другие в группе, стал обливать себя водой.

ПОЛЕВАЯ ПРАКТИКА

В отличие от практики на шахте, полевая практика не представляла трудностей. Мы ездили по местности относительно недалеко от посёлка, и студенты по моему заданию отбирали почвенные пробы для химических анализов. Хождение по пересечённой местности на тропической жаре вызывало быструю усталость.

При встрече источников с водой студенты стремились утолить жажду. При этом с них градом катился пот. Я знал, что лучше не пить, поэтому с утра старался напиться по максимуму, а днём терпел до вечера. Это срабатывало, и усталость не так действовала. Так проходили дни практики в Пинар-Дель-Рио.

Столовались мы в шахтёрской столовой самообслуживания. Взяв на раздаче подносы с отштампованными углублениями для блюд, вставали в очередь и быстро управлялись с обедом. Блюда - первое, второе и десерт были простыми. Запомнилась практичность подносов: они не занимали много места на столе и быстро мылись.

В свободное от работы время помимо отдыха студенты проводили свои собрания-заседания, куда меня не приглашали. Они напоминали мне заседания комсомольских факультетских бюро в институте. А вот в шахматы и в шашки мы играли. Среди кубинцев были азартные любители.

СТРАННОЕ ОЗЕРО

Знакомясь с окрестностями, я однажды забрёл на пресное озеро. Оно было небольшим и расположено в котловидной низине. Форма его тоже была округлой с берегами, заросшими каким-то кустарником, который к воде переходил в высокую траву, похожую на осоку. Оно было какое-то молчаливое и неприветливое, не как наши среднерусские озёра.

В нём чувствовалась какая-то скрытая затаённая жизнь, не проявляющаяся на поверхности. Но оно было пресным, и я, любитель плавания в любых водоёмах, в местах, где мне приходилось бывать, быстро разделся и нырнул в воду. Вначале я думал пересечь озеро, выбравшись на дальнем берегу. Но по мере того, как я плыл, что-то стало беспокоить меня.

Было такое ощущение, что я вторгся в чужое, незнакомое пространство с обитателями, напряженно и незаметно следящими за мной. Я плыл один и неприятное чувство нахождения в недружелюбном пространстве постепенно перешло в опасение, и я свернул к ближайшему берегу. Выбравшись, я с удовольствием вздохнул и больше меня к этому озеру не тянуло.

НА ПОБЕРЕЖЬЕ МЕКСИКАНСКОГО ЗАЛИВА

Сравнительно недалеко от посёлка было побережье Мексиканского залива. Там расположен отличный пляж, где мы однажды побывали с моими коллегами - кубинскими преподавателями. Он имел ограждение от акул. Купаться там было очень приятно, но природного разнообразия, такого, как на пляжах юго-восточного побережья в районе Сантьяго, там нет. Однако несколько интересных для себя раковин я там нашёл.

ЭКЗАМЕНЫ И ПОЕЗДКА НА РОДИНУ

По окончании практики мы, я и студенты, возвратились в Сантьяго. Необходимо было провести экзамен и готовиться к отъезду в отпуск. К экзамену я подготовил вопросы и проводил его по обычному в то время стандарту. Могу сказать, что ответы экзаменующихся были не всегда удовлетворительными, но оценки я всем выставил удовлетворительные, учитывая оптимизм и революционный задор учащихся.

В начале августа мы - я, Лиля и Андрей отправились в Гавану, а затем полетели в Ленинград. В Гаване нас поселили в не очень хорошей гостинице с названием “Колина”, что означает холм, бугор. Было очень жарко и душно. Кондиционер отсутствовал. Расположена гостиница была вдали от центра. Но к счастью, отправления на родину долго ждать не пришлось и всё обошлось как нельзя лучше.

О СОБЫТИЯХ В ЧЕХОСЛОВАКИИ

Прибыв в Ленинград, я узнал, что в Чехословакию были введены наши войска. “Пражская весна” закончилась, а Дубчек, секретарь партии, снял с себя полномочия руководителя страной. Все эти события отразились и на нашей дальнейшей жизни на Кубе, куда я возвратился для продолжения работы.

До упомянутых событий мы с чехами часто проводили вместе выходные, выезжая на пляжи. Жили дружно, хотя и не всегда искренне. Какой-либо формальности не было. В университете моим коллегой в комнате был чех из западной части Чехословакии Ласо Мелиорес. Молодой, черноволосый стройный человек. При встречах мы здоровались с ним всегда за руку.

Вернувшись на Кубу, как всегда, я пошёл на своё рабочее место без всяких “политических” мыслей в голове. Открыв дверь в кабинет, я шагнул внутрь. Ласо сидел за своим столом и что-то писал. По инерции, как всегда, он привстал, чтобы поздороваться при моём приближении и стал поднимать руку для пожатия. Я также стал на ходу протягивать свою руку, но вдруг увидел, как его рука опустилась вниз. Он вспомнил, что произошло на его родине. Я тоже был вынужден опустить свою, и мы обменялись только короткими кивками.

Далее разрыв отношений произошёл ещё глубже и резче, но уже между нашими группами специалистов. Будучи вместе на одном пляже в выходной день, ранее мы закусывали одной компанией, делясь припасами и болтая на разные темы (в основном женщины). После известных событий по приезде на пляж в общем автобусе мы и чехи разделились на две группы, обособившись друг от друга.

В нашей группе были дети 4 - 5 лет. Во время трапезы одной из мам понадобился столовый нож, которого ни у кого не оказалось. Женщина, не задумываясь, как бывало раньше, решила попросить одолжения у соседей чехов. Последовал жёсткий ответ: “ Ничего мы вам не дадим...” Так на бытовом уровне нас разделила политика. Люди вмиг стали врагами. И как оказалось, надолго.

СЛУЧАЙ С СОСЕДОМ ХАЙНСОМ

После отъезда Лили с Андреем ко мне в квартиру вселились сначала приехавший из ГДР специалист по спектрометрии Хайнс Блейхшмидт (на два-три месяца), а затем до окончания года москвичи - преподаватель по курсу металлургии Фёдор Михайлович Базанов из Московского института стали и сплавов и переводчик Сергей Гончаренко. Общение со всеми ими очень обогатило и разнообразило мою жизненную практику.

Хайнс, относительно молодой человек, женатый, имеющий в Дрездене жену и двух дочек, по-русски не говорил, я же не знал немецкого. Волей-неволей нам пришлось изъясняться на испанском, что сильно продвинуло нас в его освоении. При коротком с Хайнсом знакомстве мы очень с ним подружились. Даже научились шутить на испанском. Этому способствовали несколько вещей. Хайнс был открытым, покладистым парнем, склонным к юмору. В то же время он был аккуратным обязательным человеком, с которым всегда можно было договориться и быть уверенным, что он не подведёт.

Однажды по дружбе я над ним подшутил, но в какой-то момент очень раскаивался. А было так. У Хайнса к отъезду на родину скопилось много кубинских денег (песо). Их действительно негде было потратить, так как наше снабжение продуктами нам мало чего стоило. В кубинских магазинах ничем подходящим отовариться было невозможно - товаров было мало.

Показывая мне пачку денег, Хайнс спросил: “Ну что мне с ними делать?” У меня вдруг мелькнула озорная мысль: “Хайнс, знаешь, есть выход. В центре города есть чёрный рынок. Там много чего продаётся, чего нет в магазинах. Возможно, там ты сможешь удачно потратить свои деньги”.

Говорил я это уверенно, хотя только раз случайно увидел тот рынок, похожий на барахолку. Мне казалось, что Хайнс примет мой совет несерьёзно, так как обычно никто из наших специалистов с чёрным рынком дела не имел. Но я так, как ему показалось, ярко описал возможность купить что-нибудь оригинальное, необычное из-под полы, что душа его загорелась, и рано в воскресенье он исчез из дома.

В этот день я оставался в квартире, варил обед и ожидал возвращения товарища. Но прошёл обеденный час, и у меня появилась тревога и стала нарастать по мере того, как день склонялся к вечеру, а Хайнс не возвращался. Я стал упрекать себя, что соблазнил товарища своим советом пойти на чёрный рынок, который я, по существу, и не знал. Что там он, возможно, мог попасть в какую-нибудь криминальную передрягу со своей пачкой денег. Да и полиция приглядывала за этим рынком, и иностранцу с ней связываться не стоило.

Я так почувствовал свою вину, что не находил себе места. И о, счастье! Когда  уже стало смеркаться, и я совсем расстроился и не знал, что делать, на пороге появился сияющий Хайнс. С души моей сразу свалилась тяжесть. Поборов волнение, я спросил, как дела.

Дела, по словам Хайнса, были как нельзя лучше. Он с восторгом стал рассказывать, что сумел купить колечки с алмазами для жены и дочек, показал мне их и закончил тем, что лучше ничего и придумать было нельзя. При этом я был охарактеризован как настоящий друг, давший в его положении самый мудрый совет.

В моей голове в это время роились мысли, что слава Богу, что всё так удачно и хорошо разрешилось. Ему, конечно, я не сказал, что мой совет был не очень серьёзным и продуманным и казался мне шутливым. Но вот действительно, никогда не знаешь, где потеряешь и где найдёшь. Такая “шутка” была мне уроком и больше подобное с людьми, которые верили мне, я не повторял.

СОСЕДИ - МОСКВИЧИ

После отъезда Хайнса домой в Дрезден ко мне подселили двух москвичей. Преподаватель Ф. М. Базанов был пожилой человек 62 лет. Двадцатидвухлетний переводчик Сергей Гончаренко был стажёром, заканчивающим учёбу в вузе. Мы быстро подружились. Дружба с Фёдором Михайловичем продолжалась до конца его жизни. Это был начитанный человек, хорошо знавший Москву и разбиравшийся в искусстве. Впоследствии я часто останавливался в его гостеприимной квартире вблизи Павелецкого вокзала на Валовой улице, когда посещал Москву.

В 1969 году в августе мы все втроём возвратились на родину после окончания работы на Кубе.

Продолжение следует