Март художник

Глаза земли, ослепшей от белил,
Приоткрываются в немом усилье,
Где март-художник кисть свою омыл,
Смиряя вьюг слабеющие крылья.
 
Там, где сугроб осел в недвижный сон,
На ткань равнины пролиты чернила:
Весенняя проталина — затон,
В котором жизнь тепло свое вскормила.

Прорвав слюду и ледяную кость,
Глядит на свет коричневое чрево,
И почвы обнаженная порознь,
Дрожит пред ликом солнечного гнева.
 
Как чёрный остров в океане льда,
Она хранит дыхание кореньев,
Где талая, заветная вода,
Готовит сок для будущих цветеньев.

Сырой земли незыблемый потир,
Впитавший горький дух прелой соломы,
Она несет в оцепенелый мир,
Вестей благих невнятные псалмы.
 
Сквозь саван рваный, сквозь полночный хлад,
Где смерть и жизнь сошлись в немом споре,
Пьет солнце жадно этот темный взгляд,
В предчувствии зеленого прибоя.

Земля, тяжелая от влаги, обнажается пятнами темной, почти черной глины. Это не почва еще, а нечто первозданное, лишенное памяти о травах. Она дышит. От нее поднимается тонкий, терпкий пар — предвестие грядущего тепла, смешанный с ледяным, ускользающим духом растаявшего снега. Ветер уже не режет щеки, а обтекает лицо сырым, непослушным потоком, неся в себе неуловимый, но несомненный намек на гниющие прошлогодние листья под ледяной коркой, на спящую в корнях силу. Ручейки, рожденные вчерашним солнцем, сегодня уже не журчат, а полноводно гудят в оврагах, неся мутную, пенную воду. Они вымывают из-под снега щепки, сухой бурьян, забытую шишку — весь мусор зимы. Лед на реке, еще недавно монолитный и грозный, теперь порист и хрупок. Он не трескается, а оседает, прогибается, его белизна становится грязно-молочной, слепой. По краям открылась вода — темная, холодная, но уже живая, вбирающая в себя небо, которое теперь не плоское и бледное, а глубокое, с набухшими кучевыми облаками. Лес стоит в безмолвном ожидании. Стволы сосен, отяжелевшие от влаги, темнеют, возвращаясь к своему суровому, вечному цвету. Березы показывают первые проталины у своих подножий, и кажется, будто они медленно, миллиметр за миллиметром, вытаивают из ледяного плена. Ветви оголяются, становятся графически четкими на фоне неба. Тишина уже не зимовая, не глухая и поглощающая звук, а чуткая. В ней слышно каждое падение капли с тяжелой еловой лапы, каждый далекий, пробный крик пролетевшей грачиной стаи. День прибывает не только светом, но и пространством. Снег, отступая, открывает миру забытые объемы: склон холма, изгиб дороги, серый забор. Пространство перестает быть плоским, двумерным, каким было всю зиму, и обретает глубину, перспективу. Воздух дрожит, струится над крупными проталинами, и в этом мареве уже мерещится майский зной, хотя до него — долгие недели грязи и ветра. Это время безвременья, жесткой, трудной работы природы. Красота его — не в нежности, а в силе, в ясном, неостановимом движении. Это смена караула, где уходящий страж еще не сложил оружия, и утренний холод напоминает о его власти, но шаги его уже неслышны. На белом саване, истерзанном черными проталинами, уже лежит незримая, теплая рука. И в сыром ветре, и в гуле воды, и в этом влажном дыхании земли звучит один и тот же тихий, непреложный приказ: освобождать, пробуждать, жить.