Это станет последней поэмой

Это станет последней поэмой
В старом городе тщетных надежд,
Карнавальных забытых одежд,
Непрощённой любви теоремы.

Вновь цветаевский жуткий мирок
Обнажает клыки злым оскалом,
И в замёрзших парадных устало
Разливает берёзовый сок.

За углом чёрным призраком тень
То ли Богу грозит, то ли звёздам,
Исправлять всё немыслимо поздно,
Нервной бьётся морзянкой капель.

Замешав в бочке дёготь и мёд,
Расцарапав голодные стены,
Император взахлёб пьёт измену,
И, как вены, вскрывается лёд.

В небе – блеклым пятном чешуя,
Фонари на парада прогонке,
Окна бьются безудержно громко,
Жадно хвост пожирает змея.

С постамента срывается медь 
Под мостов разведённые руки,
Голоса, в мандельштамовской муке,
Вновь кричат про «нельзя умереть».

Всё готово к безумной весне,
Восстают на Сенатской союзы,
Мутью крови заполнены шлюзы
В беспокойном рогожинском сне.

Клерикально-распластанный час
Водит взглядом с Востока на Запад:
Поздно-поздно, любимая, плакать,
Загустел вековой русский квас.

Исходя на гортанных нот рык,
Бьют дожди мостовые, как розги,
В шрамах спины, Васильевский остров
Стрелкой зрит в Петропавловский лик.

Вот барокко, модерн и ампир
Заблудились в стеклянном уродстве,
Имяреки в уныния сходстве
Пишут то ли «Войну», то ли «Миръ».

Пьёт страна, матерясь и крестясь, –
Как не пить, если больно и жутко?
Все мольбы обращаются в шутку,
Растоптал тишину добрый князь.

Медицинской сестрой постовой
Ветер кутает в шарфы прохожих,
Уходить не прощаясь негоже,
Спит поэт до поры под Невой.

Всё проходит, и это пройдёт,
Лишь останется город безмолвный,
Окружённый спокойствием сонным,
И небесный хранит его свод.

27.02.2026