Догоня

Мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам плачевные песни, и вы не рыдали.

(Мф. 11:17)



Сначала был просто звук. Выло так, словно буря застряла в ущелье и не могла вырваться. А сквозь вой — лязг, топот и крики. Такие, точно люди провалились между мирами и никак не могли долететь до дна.

Это мчалась Дикая Охота.

Впереди — Вожак. Конь под ним вороной, и как он летел — земли не касался, висел над ней, точно ему и не надо было опоры. А за ним, клубком, орда. Всадники в доспехах, и доспехи дымились, словно только что из преисподней. Лиц не разобрать — тень под шлемами, только глаза горят. Синим, холодным.

Вдруг сквозь вой ветра и призрачный гул Вожак услышал нечто странное — пьяный, разухабистый хохот.

За поворотом тропы, у дымного костра, сидели трое. Охотники, если можно их так назвать. Вокруг — бутылки, пустые, и не одна. В руках — стаканы гранёные, и плещется в них самогонка. Красные все, как раки, и пьяные — глаз не продрать. А на жердине — тушка подсвинка. Тощая. Видно, вся добыча.

Дикая Охота замерла. Кони беспокойно перебирали ногами — хоть и в землю не упирались вовсе. Всадники вытянули шеи, бесплотные, длинные, и принюхались. Впервые за сотни лет они не испугались. Просто замерли. Втянули воздух — пахло табаком, дешёвым, самокруточным. И перегаром. Крепким, человеческим.

— Смотри-ка, Василич, — хрипло произнёс один из охотников, поднимая мутный взгляд на легион призраков. — Карнавал, вроде, какой-то, костюмированный! Хорошо гримируются, а?

Вожак слез с коня. Тяжело, всей тушей. Доспехи брякнули — сухо, костяно. Подошёл к костру, дохнул — и пламя попятилось, позеленело, сжалось.

— Кто вы, смертные, чтобы преграждать путь Вечной Погоне? — голос у него был — как скрежет. Будто надгробие сдвинули.

— А, мы местные, — отмахнулся Василич и протянул Вожаку стакан. — Не стой столбом, раз пришёл. Выпить не хочешь? Процеди сквозь зубы — греет, сука, на удивление.

Вожак заглянул в стакан. Мутно, на дне что-то шевелится. Тысячи лет он знал только страх — тот, что пил из людских душ, и холод пустоты. А тут — пахло жизнью. Прямо в лицо. Грязной, перегарной, настоящей.

Он выпил. Огонь, которого он не чувствовал веками, обжёг гортань. Что-то дремавшее в нём шевельнулось.

— Ну что стоишь? Садись, давай закусим, — охотник ткнул грязным пальцем в тушку кабанчика.

И тут Вожак шагнул к костру. Сел на колоду. Просто сел, как садятся уставшие мужики после дороги — крякнул, положил руки на колени. А всадники его — сначала стояли, не шелохнувшись. А потом потихоньку начали расползаться с коней по поляне. Кто неуклюже, кто точно в первый раз ногами землю почуял. Огни в глазах тускнели, гасли, и вместо них появлялось что-то другое. Простое, человеческое, любопытное.

А к утру на это уже страшно было смотреть. Призраки, от которых тысячу лет люди шарахались и крестились, сидели прямо на земле, вперемешку с головешками и золой, и пели частушки. Сияние с них сошло, доспехи в саже, в грязи. Кто-то плакал — по-человечьи, навзрыд, вспомнив земное. Кто-то обнимался с берёзой и уговаривал не уходить. Кто-то смеялся, беззвучно, и шлем выпал из рук, покатился по земле — а он и не заметил.

Вожак сидел, обнявшись с Василичем, и смотрел на угли. Лёд в душе растаял. И вместо холода разлилось что-то тёплое, мутное и очень пьяное.

Солнце тронуло верхушки сосен — Дикая Охота не исчезла. Осталась сидеть у потухшего костра. Кони потеряли магию, стояли рядом, тыкались мордами в землю. Всадники спали, разбросанные по земле — кто где упал. Доспехи заиндевели, в глазницах — пустота, синий огонь погас. А Вожак сидел и пил из рога. Из того самого, которым когда-то трубил сбор. Теперь там была бормотуха.

С тех пор в том лесу иногда встречают компанию: пьяные охотники и пьяные призраки, оборванные, страшные. Бродят между деревьями, предлагают выпить. Бутылка у них всегда полная, сколько ни пей. И если кто согласится — домой уже не выйдет. Остаётся там, с ними. С Вечным Запоем. С той самой Охотой, которая когда-то была Дикой, а теперь просто бухает у костра.



Именно эту историю поведал Степан Иваныч своей дражайшей супруге, но всё равно был бит мокрым полотенцем за стойкий инфернальный перегар и трёхдневное опоздание с очередной безуспешной охоты.