Цимцум. День пятый. Иона

Narrator Voce:

В пустыне принимают, как ни грустно,
За признаки воды малейший блеск,
Включая миражи. Фантазий всплеск
И дрожь в коленях здесь идут вразрез
С неврозами страниц Марселя Пруста. 
И лишь подагрик–саксаул суставом хрустнет,
Как зритель, оценивший весь бурлеск.

В пустыню удалившись, путник понял:
Он – словно посох вздыбленных дорог,
Он смел и злобен, как чертополох.
Не ждал он чьей–то веры жалких крох,
Не дожидался истины на понюх, –
Он глину мял в своих уверенных ладонях,
Смешав её с зерном своих тревог.

Он смерть презрел, но не познал поныне
Свою отчизну, чужедальний кров.
Он исходил полсвета вдоль и в кровь,
Он знал рожденья, что святых волхвов
Карали сединой; слезой топил пустыни.
Чтоб не споткнуться в жизни горшей половине,
Теперь другую он отдать готов.

Иона:

Всё замерло вдали, прозрели звёзды;
Всё отменила чернота окрест.
Как Блейк я ждал парад видений грозных,
Системных сбоев ада и небес.

Сгинь, человече, возвращайся с миром,
Останови песочные часы.
О тьма, твоя рука меня вскормила,
Так усыпи и бережно усыпь

Алмазами из каменной короны –
В холодном пепле углями мерцать.
Страничный шелест Некрономикона
Пусть долетит до нового слепца.

Разработчик:

Отшельник, друг мой, – это божий блеф,
Как ночь без сна и старость без морщины.
Отшельник – это как бы светский лев
Наоборот: как евнух и мужчина,
Как фрейлина в семействе королев,
Как преступление без видимой причины.

Отшельник, друг мой, – вековой угар,
Профнепригодность, если официально.
Ты – мощи распродавший антиквар,
Смердящий формалином и цианом,
Что сдохнешь – завоняет весь Тартар
Как тренировочная Рокки Марсиано.

Иона:

Бог мнителен, отсюда этот трепет,
Распятием умилостивить долг.
Трясутся овцы коль собрата треплет
Ополоумевший от голодухи волк.

Проходит страх, лишь только тот покинет
Овчарню, плохо пригнанный загон:
Так воробья проводят на мякине.
Короче: с глаз долой – из сердца вон!

Разработчик:

Твой данный за семь бед один обет,
Семь раз ты нарушаешь за обедом,
Ты твёрд и неподкупен, как кастет,
Когда заходит речь о сирых, бедных.
Бродягу накормить или одеть
Труднее, чем ему служить обедню.

Иона:

Известно мне, смиреною волною
Несёт на брег обломки грешных душ.
Как плод, переспевающий от зноя,
Иль как флегматик в обществе кликуш, –

Вот так я жизнь прошёл до половины
И оказался б в сумрачном лесу,
Не предпочти я слепоту пустыни,
Но ведь героям шрамы–то к лицу.

Разработчик:

Вот крест, гляди, как карточная масть:
Раскинешь руки, взмоешь над пустыней,
Чтоб Богу на ушко шептать намаз.
Теперь-то вы бескрылы и настырны,
Иначе как на землю вам упасть,
На глинозём родимой Палестины?

Иона:

Мы, падая, увидим трюмы неба,
Увидим домовину пустоты –
Страданий человеческих нахлебник
Сжимает там же мстительно персты.

А мы слагаем гимны и к петлице
Раффлезию Арнольди подколов,
Начнём священнодействовать, молиться
И в жертву приносить начнём коров.

Сперва коров, а после – сына Бога…
В свидетели призвав колокола,
В присяжные – Пилата и Молоха
И ангелов в космический коллаж,

Начнём смывать души кровоподтёки
Горючей алхимической слезой.
Отшельник – это Господу упрёки
И ахиллесовой пяты его мозоль.

Разработчик:

Что ж, схимник мой, ты знаешь ремесло.
Мне льстит, что наша встреча не вотще, я,
От справедливых не отмахиваясь слов,
Считаю истину единокровной дщерью.
Отныне буридановым ослом
Служить пойдешь. С козлами отпущений.