Как ценно каждое мгновенье. Сборник произведений

Как ценно каждое мгновенье,
Подаренное нам судьбой!
И как беспечно их, порой,
Мы рассыпаем в безвременье…

***
Каждый пишет – о чём хочет.
Каждый пишет – о чём может.
Даже если перо сложит,
И обида его точит.

Я молчать не смогу, если
Разгорится во мне пламя,
Нестерпимою боль станет,
И родится в душе песня.
1978

***
Осенние поля –
Как скатерть после пира.
Пятнистая земля
Пытается дремать.
Раскинула кайму
Под призрачным эфиром,
Неведомо кому
Пытаясь доказать,
Что дружит вопреки
С гармонией и лирой,
И рано потому
И спать, и угасать.
2024

***             
Кофеёчек, вечерочек,
Сигарета – тяжкий грех.
Несколько банальных строчек,
Обещающих успех.
Вишня дремлет у калитки,
Выплетается сюжет:
Снег, подтаявший и липкий,
Фонаря неверный свет.
Всё как будто нарочито,
Будто сцена из кино.
Толь сценарий не дочитан,
Толи вычитан давно.
Мысли по ветру летают,
Не пытаясь улететь –
На берёзах повисают…
Кот затеял песни петь.
Про любовь орёт азартно,
Сердце рвёт, и душу рвёт.
Вечерок, начало марта…
Пусть, болезный,  орет.
2024

***
Как часто самолюбованье
Граничит с бездною души:
На дне лежит самопознанье
И выбираться не спешит.
2025

***
Сыну

Ты знаешь, так бывает иногда,
Когда любовь проходит без следа,
И талая весенняя вода
Горчит как слёзы.
Когда глаза бесстрастны и пусты,
И страшно этой стылой пустоты,
И ты уже как будто и не ты,
А лист берёзы.

Умытый утренним дождём,
Согретый солнцем,
Когда оно своим лучом,
Как волоконцем,
Плетет узор твоей судьбы –
Любви начало.
И зов серебряной трубы
Вблизи причала.

Ты знаешь, так бывает иногда,
Когда любовь проходит без следа,
И ветер обрывает провода,
И стонет вьюга.
Когда не видно верного пути,
И кажется, что некуда идти –
Сказать былому лёгкое «прости»,
Шагнуть из круга

Навстречу с новою мечтой,
Навстречу счастью,
И снова стать самим собой,
Прогнав ненастье.
Под звук серебряной трубы
Вблизи причала,
Невзгоды прошлые забыв,
Начать с начала.
2011 – 2024

***
Не обязательно всегда быть рядом,
Чтобы сердца стучали в унисон.
2025

***
Чем ближе жизненный рубеж,
Тем обнаженней смыслы яви:
Всё меньше призрачных надежд,
Всё больше пристаней с крестами.
2025

***
А я из тех, кто за рубеж не выезжал.
Я не гуляла по Парижу и по Вене.
Меня сибирский ветер целовал,
И Питер обнимал дождём осенним.

Саратовский Арбат дарил тепло
И щедрые овации за то, что
Я пела под гитару. И стекло
Витрин напротив отражалось
в прошлом.

И музыкантов уличных родство
По всей России было мне привычней
Огней Монмартра, Лондонских
мостов.
Мой мир неотвратимо ограничен

Висячими мостами горных рек
Уральских, Зауральских и над Чарой.
Мой мир – Стендаль, и Грин,
и человек,
В кругу друзей поющий под гитару.
2025

***
Накануне свиристели
К нам в деревню прилетели.
На кусты рябины сели,
Зашумели, засвистели.

Мы с ребятами хотели
Спрятать птичек от метели,
Но они, как на качели,
На рябине песни пели.

На скамейке мы сидели
И домой сбежать не смели,
А во все глаза глядели
На отважных свиристелей.
2025

***
Вымучилась и выплакалась.
Всё, что любила – помнила.
Осень дождями вылилась,
Болью-вином заполнила.
Мысли мои непрошенные,
Следом за мной летящие.
Думала – всё уже прошлое.
А вышло, что всё – настоящее.
2025

***
В. П. Воинкову
Всё по-разному ощущается,
Каждый видит свой собственный мир.
Одному – небеса улыбаются,
А другому – безумный сатир.
Кто-то ищет, в сомнениях, истину,
Кто-то, плюнув на совесть, – барыш.
И не всякий почувствует искренность
Слов поэта… А ты говоришь!..
2025

***
Дождь ломает все планы –
Пропала прогулка.
Дождевик или зонт?
Или кофе крутой?
Все прогнозы – обманы,
А небо – шкатулка.
В ней слепой горизонт
Шарит чуткой рукой.
В мир, под звёздами спящий,
Уставшая туча
Прилегла на часок
Прикорнуть… Сладок сон.
Но проказник незрячий
Не выдумал лучше –
Он до нитки промок,
И не вспомнив про зонт.
Веселясь и играя,
В шкатулке нашарил,
Обжигая ладонь
И меняя сюжет,
Новый день открывая –
Оранжевый шарик…
И швырнул в небосклон,
Пробуждая рассвет.

***

У прошлого есть качество забавное:
Ты в нём моложе и слегка приятнее.
Но тут же память обнажает главное –
Мы с возрастом становимся занятнее…
2025

***
Внезапно родился' из утра вечер –
Заря перетекла в бокал заката.
Грустить нелепо. Зажигаю свечи,
Чтобы испить до дна вино утраты.

О, сколько раз, листая телеграммы,
Мы о годах прошедших сожалели!
И сочиняли драмы, мелодрамы,
И песни грусти над Землёй летели.

Но, радость бытия и вера в Бога
Выносят нас из мрака прегрешений
Туда, где у заветного отрога
Мы обретём покой и утешение.
2025

***
Слетает шелуха
Под натиском жернов.
Ну кто ж не полыхал
Развенчаньем столпов?
И жизнь расставит всех
По полкам и местам:
Одним – чужбинный брех,
Другим – победный танк.
2024

***
2014

Славное было лето –
В реках плескалась рыба,
Сосны в накидках света,
Травы в прозрачных нимбах.

Девочка в жёлтом платье
Наперерез трамваю
Мчится, раскрыв объятья,
Страха ещё не зная.

И, удивлённо вскрикнув,
Падает… Оттолкнули?
Всхлип. Тишина. Молитва.
Сердце. И в сердце – пуля.
2024

***
Страна ликует – скоро Новый год!
Сверкают ёлки, улицы, подворья.
А в это время смертный бой идёт.
И чья-то мать едва жива от горя.

Корпоративы, праздничный настрой,
Салаты и шампанское рекою.
А в этот час идёт смертельный бой.
И чей-то сын чеку рванул, спокоен.

Душа взлетела, разрезая вой
Ракет, несущих смерть всему живому.
И каждый миг идёт священный бой
За жизнь. За дом. И за траву у дома.
2024

***
Дочери

Колки да околышки,
Да небушка плат,
Да в поле от солнышка
С десяток заплат,
Да пятна черёмухи
Меж плача берёз,
Да в такт колеса стихи,
Да сердце промеж колёс.

Отплакалась, что ли, ты,
Иль криком зашлась.
На окнах зашторенных
Заря занялась.
Досужие вымыслы,
Горячечный бред…
Как мне это вынести –
Тебя больше нет.
2005

***
Над камнями разбитого храма,
Среди боли и горя войны,
Вместо ладана и фимиама ¬–
Запах гари и смерти дымы.

Да летящие по ветру стоны,
Плач и карканье чёрных ворон,
Да глядящие с неба иконы,
Да набатный сиреневый звон.
2025

***
Песни

Звонок друга

Эта весна
Словно осень дождливая тянется –
Странница.
Видно она
С этой грустью никак не расстанется,
Нравится

Плакать
У города на виду.
Слёзками капать
На птиц в городском саду.

Ах, эта слякоть!
Грусти не спрятать –
Небо в заплатах
Туч дождевых.

Город скучает
С кружкою чая,
И, полагаю,
К скуке привык.

Друга звонок –
Неожиданной радостью светлою
Летнею.
Счастья глоток,
Обжигающий грусть беспросветную!
Я пою!

Струны
Настроены по ладам.
Вовсе не трудно
Общаться по проводам.

Ах, эта слякоть!
Грусти не спрятать –
Небо в заплатах
Туч дождевых.

Город скучает
С кружкою чая,
И, полагаю,
К скуке привык.

***
Причал

Каплями
Снегири с неба падали,
Красными листьями вербы украсили.
Оглянись,
Может быть, где-то там вдали,
Там, позади, твой причал
На краю земли.

Припев:
Вертится
Жизни вечная мельница.
Мелется
По-крупинке судьбы мука.
Стелется
Млечный Путь прямо к мельнице,
Крутит ветрила спирали Галактика.

Край земли
За скрипучими ставнями.
Правда ли
Юность свою мы за ними оставили?
Правильно
Жили мы, иль неправильно –
Каждому светит огнями причал на краю земли.

Припев.

Мой причал,
Что у мельницы с вербами,
Выстоял ты под штормами и ветрами.
Каплями
Снегири с неба падали
Там, позади, на причал на краю земли.

Припев.

***
День последний лета

Загуляло лето –
Старый рыжий бражник.
От его куплетов
Птицам не до сна.
Вновь зацвёл шиповник,
Ожидая праздник,
И Млечный Путь половником
Черпает луна.

Ай, да угощенье –
Щедрое застолье!
Яблочным вареньем
Пахнет из окон.
И сосед, влюблённый
В стюардессу Олю,
Покурить под клёнами
Вышел на балкон.

Тает сигарета,
Обжигает пальцы.
День последний лета –
Прошлого черта.
Осень вынимает
Золотые пяльцы –
Лето завершается
Контуром листа.

Утром улетает
Оля за границу,
Словно убегает
От осенних дней.
А сосед, влюблённый
В сказочную птицу,
Всё грустит под клёнами,
Всё думает о ней.

***
Зимняя сказка

Сторожила Зима на пороге
И просила водицы испить,
И в свои ледяные чертоги
Приглашала меня погостить.
Обещала каменья и злато,
И шептала про вечную жизнь:
– Будешь ты молода и богата,
Будешь головы лихо кружить.

Жемчуга и седые брильянты
Будут косы твои украшать,
Будешь всем ты мила и приятна,
И не будет терзаться душа.
Соглашайся, тебя не обижу,
Я по-царски тебя одарю!
И останусь под этою крышей,
И твоею судьбою сгорю.

Умоляла Зима и грозила,
И смотрела с тоской на меня…
Поменяться судьбою просила,
И пожить у печного огня.

***
Весна

Весна наколдовала суеты,
Смятения и красок переплёт.
И рвётся сердце из покоя – взлёт!
И небеса просторны и чисты.

Пока земля в объятиях тепла
Не пробудилась, но, отогреваясь,
Во сне ещё, по-детски улыбаясь,
Ручьями кос дорогу оплела.

А с гор взметнулись тысячи огней –
Апрель озёрам дарит чудеса!
И на меня спустили небеса
Желанное предчувствие дождей.

***
Турция

Мы стояли напротив Турции,
Опираясь о парапет.
Пили кофе, жевали устриц,
Исполняя банальный сюжет.

Мы достаточно были искренни
С морем, чайками и судьбой.
Мы когда-то искали истину,
Нынче – устрицы, кофе, покой.

Сердце билось, прибою вторя,
И, пытаясь не быть покорным,
Солнце дважды тонуло в море –
В море неба и в море Чёрном.

И огромной зелёной птицей
Море на парапет взлетало,
И плескало крылами в лица,
В души наши с тобой плескало.

Горизонт покачнулся медленно,
Словно палуба корабля.
Ты коснулся рукой обветренной
Парапета-штурвала-руля.

Нам не поздно пока ещё курс менять,
Что ж  так жалобно смотрят вслед
Чайки, устрицы,
Кофе, Турция?
И, конечно же, парапет.

Сердце билось, прибою вторя,
И, пытаясь не быть покорным,
Солнце дважды тонуло в море –
В море неба и в море Чёрном.

***
Уходит лето

Уходит лето, осени права,
И у порога наше расставанье.
И я шепчу, как будто в оправданье:
«Унылая пора, очей очарованье».

И ты уходишь, только впереди,
Как будто праздник осень продолжая,
Поскачут длинноногие дожди,
Любовь мою по каплям разбивая.

Твои глаза и счастья острова
Ушли совсем, и всё – воспоминанье.
А я твержу как будто заклинанье:
«Унылая пора, очей очарованье».

Прощай! Прощай и больше не зови!
Кричу назад, в тревожное молчанье.
А, может, просто не было любви?
А, только так, очей очарованье?

***
Туристкам

От костра и до костра,
От привала до привала,
Нами, милая сестра,
Было пройдено немало.
От любовной маяты
Было нам куда деваться –
Отряхнуть сомнений пыль,
Да в дорогу-путь собраться.

Так, иль этак – всё равно,
Вечный спутник наш – дорога.
Мерить годы суждено
Нам – от порога до порога.

Под колёсный перестук
Откровенней станут речи.
Эх, не знать бы нам разлук,
Но тогда не будет встречи.
Вот и петь бы нам всегда
Только сердцем, как бывало.
И не верить никогда
В час последнего привала.

***
Внезапный звонок

Твой внезапный звонок –
Словно птица в окно.
Ты сказал, что не можешь прожить
без меня.
Что купил так любимое мною вино,
И бокалы, предчувствуя встречу, звенят.

Что не прав был порой,
Что безумно скучал,
Что «случается с каждым»,
Что любишь и ждёшь.
Я молчала, и месяц на небе молчал.
Всё, что было, уже не вернёшь. Не вернёшь…

Снегом следы запорошены,
В памяти, гостьей непрошенной,
По переулкам заброшенным
Бродит наша любовь.
Что с нею станет, с печальною
Песней моею прощальною?
Белое платье венчальное
Примеряет Зима вновь и вновь.

Я забыла тебя. Сердце плачет в груди,
Тонет в омуте прошлых досад и обид.
Всё, что было у нас – всё уже позади.
Не звони, не зови, всё пройдёт, отболит.
А бокалы звенят, в ожиданье вина,
Умоляя простить и сначала начать.
Но безмолвно застыла Зима у окна,
Догорела любви уходящей свеча.

Снегом следы запорошены,
В памяти, гостьей непрошенной,
По переулкам заброшенным
Бродит наша любовь.
Что с нею станет, с печальною
Песней моею прощальною?
Белое платье венчальное
Примеряет Зима вновь и вновь.

***
Я приказала сердцу

Я приказала сердцу замолчать.
Испариной душа тот час покрылась.
Ну как тебя, скажи, мне величать?
Ты мне приснилась, или же явилась?
Быть может, ты – прозрение моё,
Или, напротив – слепота и милость?
Но, чуткое до смерти вороньё
На ветку возле плеч моих спустилось.

А в воздухе – весна и благодать,
Снега осели под ладонью марта.
В порядке жизни жёсткая плацкарта,
И, кажется, о чём еще мечтать?

Не каркайте, вороны, всё о том,
Что из-под ног моих земля уходит.
Мне небо остаётся, в нём одном
Душа своё спасение находит.

***
Рассказы. Из цикла «Записки геологини»

Дуся и Кузя

Дусе снилось, что она бежит к вертодрому, расположенному на верхней точке перевала, по грунтовке вслед за санями, привязанными к трактору. Вертолёт уже завис над посадочной площадкой, и она прибавила ходу, распластавшись в волчьем беге, алым языком пламени скользнув мимо саней и обогнав трактор. Там, высоко над землёй, в этом нелюбимом Дусей вертолёте, прилетела её хозяйка – самая добрая и заботливая, с тёплыми руками и ласковым голосом.
Резко проснувшись от звука повернувшегося в замочной скважине ключа, собака подняла морду и принюхалась – вместе с хозяйкой за дверью был кто-то чужой. Недовольно рыкнув, она привстала. Всех щенков уже разобрали, охотники привычно пахли дымом и не были опасными, когда гладили и рассматривали её малышей, одобрительно хмыкали и уносили то одного, то другого, спрятав их за пазуху.

Но вот дверь открылась, и вошла хозяйка. Отряхивая снег с пальто, она скинула сапоги, достала из сумки что-то маленькое, пахнущее молоком и положила рядом с собакой на подстилку. Дуся растерялась, когда не то щенок, не то кусок шерсти, запищал, уткнулся ей в живот и стал жадно тянуть молоко. Напившись вдоволь, это «нечто», цепляясь острыми когтями, взобралось на спину и уснуло. Боясь пошевелиться, Дуся удивлённо уставилась на хозяйку.

– Дусечка, это Кузя. Ты же знаешь, у нас крыса завелась в подполе, без кота никак. Помнишь, как я напугалась, когда ты её в угол на кухне загнала, – объяснила хозяйка.
Так в доме и в их жизни появился чёрно-белый наглый котёнок меньше месяца отроду. Дуся и щенков-то никогда раньше не воспитывала, а тут – кот! Спустя месяц хозяйка их застукала на кухне. Увидев два хвоста, рыжий и чёрный, возле миски под окном, она уже была готова ругаться, поскольку собаке вход на кухню был категорически запрещён. Она подошла вплотную, и Дуся ни за что бы не пошевелилась, но тут Кузя зашипел и встал на задние лапы.  Хозяйка пискнула и прижала руки к груди. В банке из-под консервы лежал маленький дохлый мышонок – первая добыча Дусиного воспитанника.


***
Весной начались привычные сборы – скоро в тайгу. Для Дуси они были сигналом, и в предвкушении воли и доброй охоты, она путалась под ногами, гоняла по двору Кузю, сердито гавкая и обучая его бояться чужих собак. Набегавшись вволю, они бок обок возвращались домой, жадно ели из огромной Дусиной миски, в которую первое время котёнок просто падал, а собака его потом вылизывала. Засыпали они тоже дружно, вначале Кузя спал на спине у своей няньки, а когда подрос, то вытеснил её с под-стилки совсем. И спала Дуся рядом на голом полу, счастливая и довольная.

Кузин первый полевой сезон всем троим дался нелегко. Котёнок объедался на кухне, носился по стоянке, воровал у заядлых рыбаков дурмухи и вообще доставлял много беспокойства всем без исключения. Но самое главное, что он тащился за хозяйкой и Дусей в маршрут, хотя брать его никто не собирался – вдруг потеряется? Первое время собаке приходилось оставаться с ним в лагере, и Дуся вся измучилась – ни работы, ни охоты. Она переживала за хозяйку, кто её защитит в тайге?

Спустя неделю Кузя окончательно освоился, выбрал в любимчики повара, и в благодарность за щедрое угощение, притаскивал на кухню полёвок и птичек. Повар смеялся, чесал котёнка за ушком и называл «мой охотник». С этого времени кот равнодушно наблюдал, как хозяйка с Дусей уходят в маршрут.
Спал Кузя в спальнике с хозяйкой или на камеральном столе возле рации в палатке начальника, от настроения зависело.  И вот однажды ночью он проснулся от тихого рычания Дуси. Та стояла, уткнув морду в застёжку палатки, оскалив зубы, шерсть у неё на загривке встала дыбом – страшная незнакомая собака. Котёнок осторожно вылез из спальника мирно спящей хозяйки, ползком подобрался к краю палатки и застыл от ужаса. Там, снаружи, воняло и неслышно дышало нечто незнакомое и дикое, огромное и явно более сильное, чем его молочная мать. Дуся лапой неслышно закинула Кузю себе под брюхо и приготовилась к битве. Нечто, оставляя тень на палатке, мелькнуло в свете кухонного фонаря и быстро исчезло. Котёнок понял, что описался и тихонечко мяукнул, собака наступила на него передней лапой и лизнула в мордочку.
Когда рассвело, двое выбрались из палатки, понюхали огромные следы у соседней пихты, переглянулись и пошли на кухню - заедать стресс. Во время завтрака в разговоре людей часто звучало новое слово «медведь», в лагере царило беспокойство, хозяйку вместе со всеми её вещами переселяли в штабную палатку, и вообще в этот день стоянку никто не покидал. Дуся удостоилась всеобщего уважения за правильное поведение, измученный Кузя весь день проспал возле рации, не проснувшись, даже когда начальник стучал по рычагу и громко кричал «приём, приём!».
За сезон, приобретя собачьи повадки, Кузя научился охотиться на чирков, притаскивал их на кухню, тем самым обеспечивая себя и Дусю наваристым супом или мясной кашей, стал бесстрашным защитником стоянки от обнаглевших белок и навсегда покорил сердца суровых горнорабочих.

*** 
Возвращаясь в посёлок после окончания сезонных работ, каждый занял своё место в вертолёте. Хозяйка села впереди, глядя в круглый иллюминатор с дыркой посередине, Дуся, не переносившая полёты, улеглась на пол, мордой в отверстие, куда пускала слюни, чтобы не стошнило, Кузя улёгся среди вьючников в хвосте вертолёта.
С поселкового вертодрома они шли важно, не обращая внимания на местных собак и кошек, гордые своими приключениями в тайге, и с осознанием хорошо сделанной работы.

***
Вот тебе и нет нюха!

Он сидел в углу, одновременно смешной и жалкий, и тихонечко скулил.
–  Подарок, –  Ляля прижала дрожащего щенка к мокрой от слёз щеке и пошла в комнату.

Это был самый ужасный день рождения в её жизни. Двадцать лет – первая значительная дата, и совсем не так думала она её отметить. Но девчонки из её комнаты в общежитии, казалось, совсем забыли про неё сегодня. С самого утра – молчание. Ти-ши-на. И когда Ляля увидела несчастного малыша в углу длинного коридора общежития, сразу отступила обида на подруг, и окружающий мир стал гораздо теплее.

Искупав щенка, Ляля завернула его в банное полотенце и положила на кровать. Девчонки, сюсюкая, толпились вокруг мок-рого белого комочка, укутанного по самый чёрный нос. Потом разом куда-то исчезли, и, спустя буквально минуту, появились в дверях. Одна держала в руках жёлтую гита-ру с небрежно наброшенным на нее голу-бым десантовским "тельником", две других позади нее с сияющими лицами дружно скандировали "с Днём рождения!" и смея-лись. Ошарашенная, радостная Ляля взяла в руки тёплую, натертую до блеска гитару и провела по струнам. Рядом раздалось про-тяжное "уа-у-ау", и стряхнувший с себя влажное полотенце белоснежный пёс само-забвенно запел.

Удивлению подруг не было предела. Щенок поразительно походил на маленького козлёнка – с короткой шерстью в крупные завитки, большими стоячими лепестками-ушками, чёрными пуговицами болоночьих глаз на длинной тонкой морде, жидкой бо-родкой и усами, со свёрнутым в колечко хвостом и на высоких тонких лапах.
 
– Вот это чудо, –  рассмеялись девчонки. – Ты где его откопала?

– В коридоре нашла. Наверное, подбросили, – ответила Ляля, счастливо улыбаясь. – Подарок. Как же назвать-то его?

– Вылитый дядюшка Сэм, – одна из подруг ухватила щенка за мордочку, сделала ему бороду клинышком и подкрутила вверх усы. Пёсику понравилось, он благодарно лизнул её руку и тявкнул.

***
В первый же день приезда в экспедиционный посёлок, Сэм отличился тем, что вначале потерялся и был обнаружен по-ющим под баян на масленичной ярмарке.  Потом объелся блинами из рук благодарных зрителей, а под вечер сбежал из женского общежития, куда заселили молодого специалиста Лялю, и прямиком отправился в мужское, где, спев под гитару и плотно поужинав, заснул в углярке, из белоснежного став абсолютно чёрным. Здесь его Ляля и нашла, в слезах оббегав пол посёлка.

Спустя два месяца в экспедиции началась подготовка к полевому сезону. Первыми улетали начальник отряда и горнорабочие, чтобы подготовить вертодром и лагерь, и с ними улетало почти всё оборудование. Следом должны были забросить на точку двух геологов и Лялю с Сэмом.
 
Вечно теряющийся щенок и в этот раз остался верен себе - пропал в суете сборов и вечером домой не вернулся. Прорыдав всю ночь, утром Ляля, не выспавшаяся и с красными глазами, появилась на рабочем месте. Руководитель геологоразведочной партии, поглядывая на молодого специалиста, хитро улыбался в усы и кхекал. Оказалось, во время вечернего сеанса связи, первый десант отряда сообщил, что пёс «зайцем» пробрался в вертолёт и улетел с ними.

Позже горнорабочие, смеясь, рассказывали, как «мелкий шкода» напугал их, неожиданно появившись из-за горы рюкзаков. Сэм тихонько тявкнул и уставился на начальника отряда, как раз доставшего из мешка батон варёной колбасы. Посмотрев на мужиков, тот поставил лезвие ножа примерно в десяти сантиметрах от начала батона, взглядом спросил «хватит?», все согласно кивнули. Одним махом отхватив отмерянное, начальник взял оставшуюся большую часть в две руки и бросил Сэму. Поражённые горнорабочие хохотать начали только тогда, когда щенок исчез в траве вместе с огромным куском колбасы, который с трудом волочил за собой, ухватив за «хвостик»
.
К середине сезона Сэм стал верным спутником Ляли в маршрутах, возмужал и подрос. Мужики звали его Дядюшкой Сэ-мом, «Хошемином» и «Димедролом», кормили всякими не положенными собаке вкусностями, выяснив, что тот предпочитает острую пряную пищу, и пугали Лялю тем, что пёс потеряется в тайге. Не может быть нюха у щенка, который «трескает всё подряд».

И вот однажды, вернувшийся с выходных старший геолог отряда появился из вертолёта с маленьким, толстым щенком лайки по кличке Дик. Сэм сразу взял шефство над младшим собратом и повёл знакомить с лагерем. Щенок размером с Сэма и втрое его толще, смешно перебирал лапками, еле поспевая за новой нянькой. Спустя некоторое время, полностью освоившись, Дик начал проявлять охотничьи повадки, и Сэм стал брать его с собой мышковать. Пока, правда, только в окрестностях стоянки.

Как-то Ляля, отправляясь в очередной маршрут, не увидела собак ни на кухне, ни в штабной палатке, и слегка встревожилась, что те могут увязаться за ней в тайгу. Но маршрутный рабочий Иваныч, бывший у неё в паре, успокоил, сказав, что видел «шерстянок», мышкующих за продуктовой палаткой. Добавив, что «можно ушмыгнуть быстренько, и привязывать не придётся». Километра через три, уже на подходе к первой точке профиля, раскатав полуболотники, чтобы вброд перейти горный ручей, Ля-ля услышала громкий «плюх» чуть выше по течению. И следом сразу раздался истошный щенячий визг. Рабочий, сдавленно ругнувшись, бросился на шум, Ляля побежала следом, даже не успев испугаться.
 
Им навстречу, в белых бурунах между блестящих на солнце камней, несло со страшной скоростью черного, с выпученными от страха глазами, маленького Дика. Следом за ним белой молнией мчался по берегу Сэм.
 
– Я сам! Не лезь! – на ходу крикнул Ляле Иваныч, и, отбросив увесистый лом, кинулся в воду.

Это было место, где ручей делал крутой поворот, сужаясь и увеличивая скорость, но именно здесь легче всего можно было выловить «утопающего», дальше он мог просто разбиться о камни или улететь в яму под скальным прижимом.

Сэм бежал быстрее человека, но был слишком хрупким для подросшего Дика, и уже меньше его размером. Ляля во все глаза смотрела на разворачивающуюся перед ней драматическую картину, мысленно умоляя «Иваныч, миленький, давай, давай!». Тот рванул на середину ручья, сдёрнув штормовку и растянув её за рукава, как невод. Куртка тут же выскользнула у него из рук, и, поскользнувшись на мокром валуне, Иваныч рухнул в ручей. Пока он, встав на четвереньки, с трудом выбирался на берег, Ляля схватила тяжеленный ломик и с силой вогнала его под острым углом в крупный прибрежный песок, больше похожий на мелкую гальку.
 
Но мужчина, едва ухватившись за лом, тут же рванул обратно в ручей. Ляля оглянулась, и, охнув, зажмурила глаза – метрах в пяти от них прижимался к огромному валуну, из последних сил старающийся спастись, Дик. Ледяная стремнина пыталась оторвать от камня свою добычу, так удачно попавшуюся к ней в ловушку. Белая молния метнулась в невероятном прыжке с берега на мокрый валун. Сэм, упираясь тонкими лапами и пятясь, чтобы не свалиться в воду, неуловимым рывком ухватил щенка за шкирку и закинул на камень. Тут к ним подоспел Иваныч, сгрёб в охапку и с силой выбросил на берег. В тот же миг собаки исчезли.

– Вот черти! – громко расхохотался рабочий, стягивая с себя сапоги, полные воды и отжимая портянки. – Лишь бы смогли в лагерь вернуться, нюха-то нет у Димедрола. А этот – ещё щеня.
 
На профиль вышли спустя полчаса, кое-как просушив сапоги, портянки стали сухими через несколько минут, благо, то лето было жарким в Шории, а одежда досыхала уже на ходу.

Поднимались по открытому северному склону горы, трава была выше пояса, солнце палило нещадно, и Ляля с Иванычем, вымотанные утренним купанием, привычно, на автомате, делали свою работу. Длинная гильза каротажного радиометра торчала за поясом как шпага, пока геологиня вносила результаты замеров в пикетажку. Иваныч развернулся спиной к склону, устало опершись на лом в тени трёх старых пихт.
Вдруг, с двух сторон раздался истошный лай, а откуда-то снизу, слева, донёсся страшный шум, и внезапно Ляля поняла, что на них несутся три марала с выпучен-ными глазами. Вернее, марал и две козы. Иваныч метнулся к девушке, дернув за рукав, подтащил к пихтам, выставил перед собой ломик и замер.

Ляля, как во сне, нащупала рукой гильзу и тоже выставила её перед собой, где-то на краю сознания отметив невероятную глупость этого жеста. Ужас обуял её с ног до головы, Маралы неслись на них неотвратимо, как скорый поезд. С двух сторон не смолкал собачий лай, солнце палило нещадно даже сквозь черные лапы пихт, а Ляля прощалась с жизнью, не в силах отвезти глаза от ветвистого великолепия царственного марала, скользившего над буйной таёжной травой.
 
– Опусти гильзу-то, – усталым голосом тихо произнёс Иваныч.

Ляля очнулась от наваждения, ощутив мелкую дрожь в коленях.

– Краем ушли, – мужчина достал из рюкзака спиртовые таблетки, котелок и не-хитрую снедь. – Щас, пообедаем – и закончим. Наши-то, шерстянки, прямо на нас их гнали. Охотники, тудыть их растудыть. Потеряются в тайге. Отсюда до лагеря далече.

Ляля не могла прогнать тревогу за глупых щенков, а вдруг, и правда нюха нет? А вдруг, росомаха? А как они ручей перейдут, если всё же нюх есть?

Возвращаясь вечером в лагерь, девушка больше всего боялась встречи с хозяином Дика. Что она ему скажет? Почему не привязала щенка? Ведь это за её псом он таскался как хвостик.

– Что-то вы долго сегодня, – заметил начальник отряда, – ужин уже остыл. Ладно, хоть, солнце ещё не упало.

– Наши-то, намышковались за утро, так за обедом так кашу трескали, что за ушами пищало! – смеясь, рассказывал повар, наливая компот в огромные кружки.

– Собаки в лагере? – удивлённо и радостно воскликнула Ляля.

– А где ж им быть-то? Дрыхнут за палаткой с самого обеда, – ткнул половником в сторону штаба повар и снова рассмеялся.

– Вот тебе и нет нюха! – Иваныч коротко хохотнул и залпом выпил кружку компота.