Свидетель пустоты

Свидетель пустоты

Пролог

Нью-Йорк, пять лет назад
Отель «Челси», 2:14 ночи

Она исчезла между двадцать вторым и двадцать третьим этажами.

Александр Львович Гордеев стоял посреди номера и держал в руке туфельку. Лодочка из чёрной матовой кожи, ещё хранящая тепло её ноги. Второй туфельки не было. Как не было сумочки, телефона, плаща и самой Лены.

В номере пахло её духами и остывшим кофе. Окно выходило на перекрёсток Седьмой авеню и Западной двадцать третьей улицы, и неоновый свет резал глаза даже сквозь дешёвые шторы. Отель «Челси» гудел своей вечной, полубезумной жизнью – где-то за стеной играли на саксофоне, этажом выше ссорились двое, а с улицы доносился вой сирены, такой же беспомощный и безнадёжный, как вой собаки по луне.

– Вы поссорились? – спросил полицейский. Его звали детектив Оуэн Кэллахан –  фамилия и внешность вызывали у Гордеева явные ирландские ассоциации. Он стоял в дверях, засунув большие пальцы за ремень, и смотрел на русского психотерапевта с той смесью жалости и подозрения, которую Гордеев научился распознавать за тысячи километров отсюда.

– Нет.
– Она принимала лекарства? Была депрессия?
– Нет.
– У вас есть версия, доктор?

Гордеев молчал. Он был психоаналитиком. Его работа заключалась в том, чтобы распутывать чужие сны, находить логику в безумии и вытаскивать наружу подавленные истины. Но сейчас его собственное бессознательное молчало, как камень. Он чувствовал только одно – абсолютную, звенящую пустоту. Ту самую пустоту, которую так часто описывали его пациенты, но которую он сам никогда не испытывал.

В ту ночь в Нью-Йорке он впервые понял: есть вещи, которые анализ не лечит. Есть раны, которые не становятся шрамами – они остаются зияющими дырами, в которые утекает вся остальная жизнь.

Лену не нашли. Ни через день, ни через месяц, ни через пять лет.


Москва, настоящее время
Переулок Сивцев Вражек, вторник, 09:47

В московском кабинете Гордеева пахло книгами, воском от свечей и легкой горечью хорошего кофе. Часы с маятником мерно отбивали секунды, словно пытаясь убедить всех, кто оказывался в старом кресле напротив, что время – субстанция управляемая и безопасная.

Гордеев поправил манжету рубашки и взглянул на ежедневник. Кожаный, потрёпанный, он вмещал в себя чужие тайны, страхи, надежды и измены, разложенные по часам и минутам.

10:00 – Марина К. (тревога, посттравматический синдром, возможная утрата воспоминаний)
12:00 – Виктор П. (тревога, нарушения сна, работа с самооценкой)
14:00 – Анна Р. (депрессия, запрос на проработку прошлых отношений)
16:00 – Окно.

Три имени. Три истории. Три способа обмануть себя или других. Он ещё не знал, что сегодня вечером, когда часы пробьют полночь, эти три имени сомкнутся вокруг его горла удавкой. Что одна из этих женщин видела убийцу. Что один из этих мужчин знал этого убийцу. И что вторая женщина, та, что придёт в два, знает правду об исчезновении Лены.

Он ещё не знал, что через пять лет пустота наконец захочет заполниться.

Гордеев отхлебнул кофе, взглянул на фотографию жены, стоящую в углу стола (всегда в углу, никогда прямо перед глазами – слишком больно), и нажал кнопку селектора.

– Пусть заходит Марина.

Дверь открылась. И в кабинет, пахнущий книгами и воском, шагнула женщина, которая видела смерть. Она сядет в кресло, положит мокрый от дождя зонтик на пол и скажет:

– Доктор, мне кажется, я схожу с ума. Я не помню его лица. Но мне кажется, он помнит моё.

Гордеев кивнул и приготовился слушать. Это была его работа – внимательно слушать.


Глава 1

Марина сидела на краешке кресла, сжимая в пальцах ремешок сумки так, будто это был спасательный круг. Зонтик, который она поставила на пол, оставил темную лужицу на паркете. Гордеев заметил, как она вздрогнула, когда часы пробили десять.

– Хотите перейти в кресло? – спросил он. – То, в котором вы сидите, предназначено для тех, кто готов убежать при первой возможности.

Она посмотрела на него с удивлением. Потом на кресло, в котором сидела – легкое, венское, действительно стоящее ближе к двери. Перевела взгляд на глубокое кожаное кресло напротив стола.

– А то – для тех, кто готов остаться?

– Для тех, кто хотя бы готов попробовать.

Марина пересела. Это было хорошим знаком. Люди, которые меняют положение тела в пространстве моего кабинета, обычно готовы менять что-то и в своей жизни.

– Вы сказали по телефону, что не помните лицо, – начал Гордеев. – Чьё лицо?

Она молчала почти минуту. С улицы доносился приглушённый шум Арбата, где-то во дворе лаяла собака. Обычный московский вторник.

– Я видела убийство, – сказала она наконец. – Три дня назад. В переулке возле Патриарших.

Гордеев почувствовал, как внутри него что-то щёлкнуло. Патриаршие. Место, которое за последние сто лет стало в Москве символом мистических совпадений и дурных историй.

– Вы обратились в полицию?

– Да. И ничего не помогла. Я не могу описать лицо. Не могу описать рост, одежду, цвет волос. Я помню только... только глаза. И то не цвет, а выражение. Он смотрел на меня через плечо жертвы, пока та падала. И в его взгляде не было ничего. Абсолютная пустота. Как будто он не человека убил, а муху прихлопнул.

Гордеев наклонился вперед, положил локти на стол.

– Вы были одна?

– С собакой. Я выгуливала своего спаниеля. Он рванул за кошкой, я побежала за ним, свернула в переулок – и увидела. Они стояли у глухой стены. Мужчина в чёрном держал женщину за горло. Я видела её лицо – она смотрела на меня, умоляла глазами. А потом он просто... сжал пальцы. Она осела. И тогда он повернулся ко мне.

– Что было потом?

– Он сделал шаг в мою сторону. Я закричала. И тут мой спаниель, идиот, примчался и начал лаять на него. Пёс застыл между нами, тявкал и тявкал. Убийца посмотрел на собаку, потом снова на меня. И улыбнулся. Знаете, как улыбаются чужому ребенку в лифте? Снисходительно. И ушёл. Просто развернулся и ушёл в арку.

– А вы?

– А я стояла и смотрела на труп. Потом побежала. Не за ним – оттуда. Выскочила на Садовое, поймала такси, приехала домой и просидела под дверью до утра. Потому что боялась зайти в квартиру – вдруг он там.

Гордеев слушал и фиксировал детали. Слишком яркие воспоминания для человека, который «ничего не помнит». Собака, которая отвлекла убийцу. Улыбка. Женщина, умиравшая с мольбой в глазах.

– А потом, – продолжила Марина, – началось странное. Я легла спать под утро, продралась через кошмары, проснулась – и не смогла вспомнить его лицо. Вообще. Только глаза, отдельно от лица. Как будто кто-то стёр остальное ластиком.

– Вы пытались вспомнить?

– Пыталась. Закрывала глаза, концентрировалась – ничего. Пустота. Я даже нарисовать пробовала – у меня художественное образование. Села с карандашом, закрыла глаза, представила... и рука сама нарисовала вот это.

Она полезла в сумку, долго рылась, наконец достала сложенный вчетверо лист бумаги. Протянула Гордееву.

Он развернул.

На листе был изображён мужчина. Довольно молодой, с правильными чертами лица, короткой стрижкой. Обычное лицо, каких тысячи на московских улицах. Но глаза... художница из Марины, видимо, была талантливой. Глаза на портрете смотрели с холодным, профессиональным интересом. Как смотрят на препарат под микроскопом.

– Я нарисовала это, открыла глаза и чуть не закричала, – сказала Марина. – Потому что поняла: я не помню, чтобы рисовала эти глаза. Рука сделала это сама.

– Вы принесли рисунок в полицию?

– Нет. Я испугалась. А вдруг это не он? Вдруг я нарисовала кого-то из своего прошлого, а подсознание подсунуло? И потом – этот рисунок... он же как улика. Если я его отдам, меня могут... – Она запнулась. – Могут решить, что я сумасшедшая. Или хуже – соучастница.

Гордеев рассматривал рисунок. Что-то в нём было не так. Не в художественном смысле – технически всёбыло безупречно. Но черты лица... они были слишком правильными. Слишком симметричными. Как у пластической маски, натянутой на живое лицо.

– Можно я оставлю это у себя? – спросил он.

Марина кивнула, но по её лицу пробежала тень сомнения.

– Вы думаете, я вру?

– Я думаю, что вы говорите правду, – ответил Гордеев. – Но правда бывает сложнее, чем мы привыкли думать. Расскажите мне о вашем сне.

– О каком?

– Вы сказали: «продралась через кошмары». Что вам снилось?

Марина отвела взгляд. Вздохнула. И начала рассказывать, глядя в окно, за которым медленно плыли облака.

– Мне снилось, что я стою в тёмном переулке. Ночь, фонарь не горит, только свет из окон соседнего дома падает полосами. И я смотрю на стену. На ней – моя тень. Но она живёт своей жизнью. Она отделяется от меня, поворачивается и идёт вглубь переулка. А я не могу пошевелиться. Я хочу закричать – и не могу. И тут тень оборачивается. У неё его лицо. То, что я нарисовала. И оно улыбается мне. А потом тень поднимает руку и показывает пальцем на меня. И я просыпаюсь.

– Один и тот же сон?

– Каждую ночь. С небольшими вариациями. Иногда вместо тени – просто пустота, которая принимает человеческую форму. Иногда я вижу женщину, которую убили, – она стоит рядом с тенью и молча смотрит на меня. Но финал всегда одинаковый: тень показывает на меня пальцем. Как будто говорит: «Ты следующая».

Гордеев сделал пометку в блокноте. Диссоциативные явления, посттравматический синдром, возможное вытеснение травматического воспоминания. Или...

– Вы сказали, что пытались вспомнить его лицо и не смогли. А пробовали вспомнить лицо убитой женщины?

Марина замерла.

– Нет, – сказала она тихо. – Я о ней вообще не думала. Только о нём. О том, что он может вернуться. О том, что он знает, где я живу.

– Откуда ему знать?

– Он же видел меня. И моего пса. Если он местный, мог проследить. Или запомнить номер такси. Или...

– Марина, – мягко перебил Гордеев. – Вы пришли ко мне не для того, чтобы я вас успокаивал. Вы пришли за помощью. Моя помощь заключается в том, чтобы задавать правильные вопросы. Сейчас я задам вам один, и он может показаться странным. Хорошо?

Она кивнула, но в глазах появилось настороженное выражение.

– Вы уверены, что убийство было на самом деле?

В кабинете повисла тишина. Часы продолжали свой мерный ход. Где-то на кухне заурчала кофемашина, которую включила ассистентка.

– Что значит – уверена? – голос Марины дрогнул. – Я видела, как женщина падает. Слышала хруст... – Она сглотнула. – Слышала, как хрустнули её шейные позвонки.

– Вы видели тело после того, как убийца ушёл?

– Да. Оно лежало у стены.

– Вы подходили? Трогали? Проверяли пульс?

– Нет. Я побежала.

– Значит, вы не можете с уверенностью сказать, что женщина была мертва. Она могла потерять сознание. Могло быть удушье с временной остановкой дыхания. Мало ли что.

Марина смотрела на него с растущим недоумением.

– Вы пытаетесь сказать, что мне всё показалось? Что никакого убийства не было?

– Я пытаюсь сказать, что человеческая память – штука ненадёжная. Особенно в состоянии стресса. Особенно когда в деле замешаны тени, которые показывают пальцем, и собаки, которые спасают своих хозяев от маньяков. – Гордеев откинулся в кресле. – Давайте договоримся: мы не будем ничего утверждать, пока не соберём больше информации. Вы продолжаете ходить ко мне. Мы работаем с вашими снами, с вашими страхами. И параллельно я попробую кое-что выяснить.

– Что выяснить?

– Есть у меня один знакомый в полиции. Старый, ещё по Нью-Йорку. Он теперь здесь, работает в убойном отделе. Если за последние три дня в районе Патриарших нашли женский труп с признаками удушения, он об этом знает.

Марина сжалась в кресле.

– А если найдут? Если она действительно была... убита?

– Тогда, – Гордеев посмотрел на рисунок, который держал в руках, – тогда у нас есть хотя бы это. И мы будем думать, что делать дальше.

Она встала. Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом перевела взгляд на фотографию Лены в углу стола.

– Это ваша жена? – спросила она.

– Да.

– Красивая. А где она?

Гордеев помедлил с ответом ровно столько, сколько нужно, чтобы пауза стала заметной, но не превратилась в неловкость.

– Её нет.

Марина кивнула, как кивают люди, которые понимают: за этой фразой может стоять что угодно – от развода до смерти. Она не стала уточнять.

– До четверга, доктор. В то же время?

– Да. И постарайтесь не рисовать по ночам.

Она слабо улыбнулась – впервые за весь сеанс – и вышла.

Гордеев остался один. Он снова развернул рисунок, положил его на стол, поверх ежедневника. Взял лупу, которую использовал для рассматривания старых фотографий, и принялся изучать лицо, нарисованное рукой, не контролируемой сознанием.

Что-то с этим лицом было не так. И дело было не в глазах, которые смотрели слишком пристально. Дело было в пропорциях.

Гордеев включил компьютер, открыл программу для работы с изображениями и наложил на рисунок сетку. Золотое сечение, пропорции лица, симметрия – он не был экспертом в физиогномике, но кое-что понимал. Слишком правильное лицо. Слишком симметричное. Слишком...

Телефон зазвонил, прерывая его размышления. Номер был незнакомым, но Гордеев ответил – старая привычка, от которой он не мог избавиться.

– Александр Львович? – голос в трубке был мужским, с легкой хрипотцой. – Это Павел Козырев. Мы встречались пару лет назад на семинаре по криминальной психологии. Я капитан убойного отдела.

– Слушаю, Павел.

– Вы мне звонили сегодня утром, пока я был на совещании, и просили перезвонить. Секретарша передала. По какому вопросу?

Гордеев поколебался секунду. Стоило ли втягивать полицию в историю, которая могла оказаться плодом воображения травмированной женщины? С другой стороны, если убийство действительно было...

– Павел, у меня к вам конфиденциальный вопрос. Без протокола, просто по-человечески.

– Попробую ответить.

– В районе Патриарших прудов за последние три дня находили женский труп? Удушение, возможно без следов борьбы.

В трубке повисла пауза. Гордеев услышал, как капитан закуривает – характерный звук зажигалки и глубокий выдох.

– Александр Львович, откуда у вас эта информация? Пресса ещё не подхватила.

Гордеев почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Значит, нашли?

– Нашли. Вчера утром. Женщина лет тридцати, без документов, без следов насилия, кроме странной гематомы на шее. Экспертиза пока не готова, но предварительно – удушение. А почему вы спрашиваете?

Гордеев посмотрел на рисунок, лежащий перед ним. Лицо с пустыми глазами смотрело на него с бумаги.

– Потому что, кажется, у меня есть свидетель.


Глава 2

Капитан Козырев оказался именно таким, каким Гордеев его и запомнил два года назад на семинаре – плотный, коротко стриженный, с лицом человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться ещё одной. Он сидел в маленьком кабинете на Петровке, заваленном папками, и крутил в пальцах незажженную сигарету.

– У нас тут не курят, – сказал он вместо приветствия, – но привычка остаётся. Садитесь, Александр Львович.

Гордеев сел на шаткий стул напротив стола. Между ними на потертой поверхности лежала серо-голубая папка – тонкая, всего на несколько листов.

– Я навёл справки, – начал Козырев. – По вашей свидетельнице. Марина Андреевна Корсакова, тридцать два года, художница-иллюстратор, незамужем, детей нет. Работает на дому, сотрудничает с несколькими издательствами. Характеристики положительные, к психиатру не обращалась, на учёте не состоит. – Он поднял глаза. – До этого случая.

– А после?

– А после она пришла в отделение вчера утром. Заявила, что видела убийство. Мы, естественно, проверили. В указанном месте – Большой Патриарший переулок, в районе дома семь, строение два – действительно нашли труп. Женщина, примерно тридцать пять – сорок лет, европейской внешности, без документов. Причина смерти – механическая асфиксия, сдавливание шеи. Время смерти – примерно сорок восемь часов до обнаружения.

– То есть убийство произошло в воскресенье ночью? – уточнил Гордеев.

– Примерно так. Ваша свидетельница заявила, что видела это в понедельник утром. Временной нестыковки нет, она могла ошибиться с днём – стресс, бессонница. – Козырев отложил сигарету и взял ручку, начал крутить её так же, как до этого сигарету. – Но есть одна проблема.

– Какая?

– Она не может описать убийцу. Вообще. Мы пробовали гипноз, пробовали составлять фоторобот по стандартной методике – ноль. Она говорит: было лицо, а теперь я его не помню. Только глаза.

– А глаза помнит?

– Глаза помнит. Серые, говорит, пустые. Но по глазам фоторобот не составишь. – Козырев отложил ручку и посмотрел на Гордеева в упор. – Александр Львович, я не просто так с вами встретился. Вы позвонили, спросили про труп, сослались на свидетеля. Значит, она вам рассказала больше, чем нам. Или вы ей помогли вспомнить то, что она не могла вспомнить с нами.

Гордеев помолчал, размышляя. С одной стороны – врачебная тайна. С другой – убийство. И Марина, которая боится собственной тени.

– Она принесла рисунок, – сказал он наконец. – Нарисовала его неосознанно, в полусне. Утверждает, что не помнит, как рисовала, и не помнит, откуда взялись эти черты.

Козырев мгновенно подобрался.

– Покажете?

Гордеев достал из портфеля копию – оригинал он оставил в сейфе, на всякий случай. Протянул капитану.

Козырев долго рассматривал рисунок. Потом перевёл взгляд на Гордеева. В его глазах появилось странное выражение – смесь удивления и чего-то похожего на страх.

– Вы уверены, что это нарисовала она?

– Абсолютно.

– И не помнит, откуда взялось лицо?

– Говорит, что не помнит.

Козырев откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул под его весом. Положил рисунок на стол, придавил пепельницей, чтобы не свернулся.

– Александр Львович, я сейчас скажу вам вещь, которая за пределы этого кабинета не выйдет. Хорошо?

– Хорошо.

– Убитую звали Ирина Валерьевна Соболева. Тридцать восемь лет, москвичка, работала в крупном рекламном агентстве, начальник отдела. Разведена, есть дочь-студентка. Жила одна в квартире на Малой Бронной. – Он помолчал. – Два месяца назад она обращалась в полицию с заявлением о преследовании. Говорила, что за ней ходит по улицам какой-то мужчина. Появляется внезапно, стоит напротив подъезда, смотрит. Описать его она не могла – как и ваша свидетельница, не помнила лица. Помнила только ощущение – «пустые глаза». Мы, естественно, проверили. Никаких следов слежки не нашли, камеры ничего не зафиксировали. Через неделю она забрала заявление.

Гордеев слушал, и внутри у него разрастался холод. Тот самый, профессиональный холод, который он научился распознавать за годы практики – холод, означающий, что случай выходит за рамки обычного.

– С ней работал психолог?

– Мы предлагали. Она отказалась. Сказала, что справится сама. Или что ей показалось. Не помню точно.

– А дочь? Она что-то знает?

– Дочь настаивает, что мать была в порядке. Никаких проблем, никаких странностей. Но... – Козырев замялся. – Тут есть ещё один момент. Не знаю, имеет ли он отношение к делу, но...

– Что за момент?

– Убитая работала над какой-то рекламной кампанией. Связанной с виртуальной реальностью. Каким-то новым приложением или игрой. Начальство говорит, что она последние недели была очень увлечена, засиживалась допоздна, но в детали не посвящала. Коммерческая тайна, конкуренты, все дела.

Гордеев нахмурился.

– Виртуальная реальность?

– Да. Ерунда какая-то, наверное. Но когда у женщины пропадают документы – а у Соболевой пропали документы, паспорта не было на месте преступления, и дома мы его не нашли, – и она работала над чем-то, связанным с компьютерами... – Козырев развел руками. – Мало ли. Могли просто украсть паспорт, мало ли кому он нужен.

– А телефон?

– Тоже нет. Ни телефона, ни ноутбука. Вообще никакой электроники. В квартире – ни компьютера, ни планшета. Только старый телевизор. Как будто кто-то вычистил всё подчистую.

Гордеев посмотрел на рисунок, придавленный пепельницей. Лицо с пустыми глазами смотрело куда-то в сторону, словно ему не было дела до разговора живых людей.

– Можно мне взглянуть на материалы дела? – спросил он. – Хотя бы на фото места преступления.

Козырев поколебался, но кивнул.

– Только здесь. И ничего не копировать.

Он открыл папку и разложил перед Гордеевым несколько фотографий. Переулок, стена, тело. Женщина лежала на боку, лицом к стене, волосы разметались по асфальту. Гордеев рассматривал снимки с тем спокойствием, которое вырабатывается годами работы с чужими травмами, но одна деталь заставила его замереть.

– Можно лупу?

Козырев протянул увеличительное стекло.

Гордеев наклонился к фотографии, где тело было снято крупным планом. Рука убитой – правая рука – была сжата в кулак. Из-под пальцев торчал край чего-то белого.

– Что у неё в руке?

Козырев посмотрел на снимок, потом на Гордеева.

– Не знаю. Эксперты не указали. Может, зажала что-то в момент смерти. А может, просто судорога.

– Эксперты разжимали кулак?

– Должны были. Стандартная процедура.

Гордеев отложил лупу.

– Павел, можно попросить вас об одолжении?

– Смотря о каком.

– Узнайте, что было у неё в руке. Если это что-то важное, эксперты должны были зафиксировать.

Козырев вздохнул, но кивнул. Потом посмотрел на Гордеева с любопытством.

– Вы ведь не просто так этим занялись, да? У вас личный интерес?

Гордеев не ответил. Он смотрел на фотографию, и перед его глазами стояло другое лицо – лицо Лены, какой она была в последний вечер в отеле «Челси». Живая, смеющаяся, полная планов на завтрашний день.

– У меня свидетельница, которая боится за свою жизнь, – сказал он наконец. – Этого достаточно.

Козырев хмыкнул, давая понять, что не поверил, но настаивать не стал.

– Хорошо. Я узнаю про руку. А вы, если ваша свидетельница вспомнит что-то ещё, дайте знать. И... – Он запнулся. – Будьте осторожны. Если это правда серийное – а похоже на то, потому что Ирина Соболева не первая, мы нашли ещё один труп месяц назад, с похожими признаками, тоже без документов и без свидетелей, – то убийца может быть рядом. А свидетельница, которая его видела, – это его главная цель.

Гордеев кивнул, встал и направился к двери. Уже на пороге он обернулся:

– Павел, вы сказали – «пустые глаза». Соболева тоже так описывала?

– Да. Те же слова. Пустые. Как у манекена.


***
Выйдя из здания на Петровке, Гордеев остановился на крыльце и закурил – редкость для него, обычно он позволял себе сигарету раз в неделю, не чаще. Но сейчас нервы требовали разрядки.

Пустые глаза. Как у манекена.

Он достал телефон и набрал номер Марины. Ответили после пятого гудка, голос был сонным, хотя стрелки показывали начало четвёртого.

– Слушаю.

– Марина, это Гордеев. Мне нужно, чтобы вы сделали ещё один рисунок.

– Какой?

– Женщину, которую убили. Попробуйте вспомнить её лицо.

В трубке повисла тишина. Потом Марина сказала тихо:

– Я пыталась. Этой ночью пыталась. И знаете что?

– Что?

– Я не могу вспомнить и её тоже. Только глаза. Её глаза, которые смотрели на меня перед смертью. А лицо – пустота. Как будто его не было.

Гордеев закрыл глаза. Холод, который разрастался внутри него с самого утра, достиг горла.

– Приходите завтра в десять, – сказал он. – И никуда не выходите сегодня. Сидите дома. Заприте двери.

– Вы думаете, он придёт?

– Я думаю, что мы имеем дело с чем-то, чего я не понимаю. А когда я чего-то не понимаю, я предпочитаю перестраховаться.

Он нажал отбой и посмотрел на небо над Москвой. Серое, низкое, готовое пролиться дождем. Где-то в этом городе ходил человек с пустыми глазами, который убивал женщин и стирал память свидетелям.

Или не человек.

Гордеев поймал такси и назвал адрес на Сивцевом Вражке. Ему нужно было вернуться в кабинет, посмотреть на рисунок ещё раз, подумать. И, возможно, позвонить одному человеку в Нью-Йорк. Человеку, который знал о феноменах памяти больше, чем кто-либо другой.

Но сначала он заедет домой и достанет старую фотографию Лены. Ту, где она смеется, запрокинув голову, и волосы разлетаются по ветру. Он посмотрит на неё и спросит, как спрашивал каждую ночь последние пять лет:

– Где ты? И почему я не могу вспомнить твоего лица, когда пытаюсь представить тебя в ту последнюю ночь?

Такси тронулось, а Гордеев смотрел в окно на проплывающую мимо Москву и думал о том, что память – это не архив. Это живая ткань, которая может болеть, кровоточить и лгать.

Особенно когда кто-то заставляет её лгать.


Глава 3

Ночью Гордееву приснилась Лена.

Она стояла на противоположной стороне улицы, одетая в то самое лёгкое платье, в котором была в последний вечер в «Челси», – летнее, с цветочным принтом, совсем не по погоде для нью-йоркского октября. Волосы развевались на ветру, хотя ветра не было. Она смотрела на него и улыбалась.

Гордеев хотел перейти дорогу, но ноги не слушались. Он смотрел на асфальт и видел, что между ними – не обычная московская улица с редкими машинами, а бесконечная чёрная полоса, уходящая в обе стороны за горизонт. Как взлётная полоса в пустоте.

– Ты ищешь не там, – сказала Лена. Голос звучал прямо в голове, хотя губы не двигались. – Ты смотришь на лица. А нужно смотреть между.

– Что значит – между?

– Между лицами, Саша. Между словами. Между людьми. Тот, кого ты ищешь, живёт в промежутках.

Она сделала шаг вперёд, и чёрная полоса под её ногой исчезла, превратилась в обычный асфальт. Ещё шаг – и она оказалась рядом. Протянула руку, коснулась его щеки. Пальцы были холодными, но живыми.

– Ты должна была умереть, – сказал Гордеев. – Пять лет назад. В Нью-Йорке.

– А ты уверен?

– В чем?

– В том, что я должна была умереть. Или в том, что это был Нью-Йорк?

Она улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у него когда-то останавливалось сердце. И медленно начала исчезать. Не таять, не растворяться в воздухе, а именно исчезать – фрагмент за фрагментом, как будто кто-то стирает изображение ластиком. Сначала пропала рука, которой она касалась его лица. Потом плечи. Потом улыбка.

Последними исчезли глаза. Они смотрели на него ещё секунду после того, как всё остальное уже пропало. И в этом взгляде не было ничего – только бесконечная пустота.

Гордеев проснулся в холодном поту.

Часы показывали 4:47 утра. За окном было темно, только фонари во дворе разгоняли мглу оранжевыми пятнами. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как колотится сердце.

Сон был слишком реальным. Слишком детальным. И фраза – «тот, кого ты ищешь, живёт в промежутках» – застряла в голове, как заноза.

Гордеев встал, прошёл на кухню, включил свет. Налил воды из фильтра, выпил залпом, потом ещё. Руки слегка дрожали.

«Между лицами. Между словами. Между людьми».

Он вернулся в спальню, включил ночник и достал из тумбочки фотографию Лены – ту самую, старую, где она смеётся. Всматривался в черты лица, которые знал лучше, чем свои собственные. Высокие скулы, чуть вздёрнутый нос, ямочка на подбородке. Глаза – зелёные, с крапинками, всегда живые, всегда смеющиеся или грустные, но никогда – пустые.

Он помнил её лицо. Помнил отчётливо, ясно, во всех деталях.

Тогда почему во сне она сказала, что он ищет не там?

Ответ пришёл сам собой, против воли, как приходят все неприятные истины: потому что подсознание пыталось ему что-то сказать. А подсознание говорило на языке снов. И этот язык нужно было расшифровать.

Гордеев отложил фотографию и достал блокнот, который всегда лежал на тумбочке. Записал сон, стараясь не упустить деталей. Потом перечитал написанное и задержался на последней фразе:

«Тот, кого ты ищешь, живет в промежутках».

В промежутках. Между.

Он вспомнил рисунок Марины. Лицо убийцы – слишком правильное, слишком симметричное, слишком... искусственное. Лицо, которое могло быть составлено из фрагментов других лиц. Усреднённый портрет, который не привлечёт внимания, потому что в нём нет ничего запоминающегося.

А если это не просто художественная особенность? Если убийца действительно выглядит так – как ходячий промежуток, как пустота между лицами?

Гордеев покачал головой, отгоняя бредовые мысли. Он был психоаналитиком, привыкшим искать рациональные объяснения. Но последние дни ломали все его профессиональные установки.

В 7 утра он позвонил в Нью-Йорк.

Трубку сняли после третьего гудка, и знакомый голос с характерной хрипотцой произнес:

– Доктор Сэмюэль Грин слушает. Только учтите, Сэмюэль ещё не проснулся, так что вопросы задавайте попозже.

– Сэм, это Александр. Из Москвы.

Пауза. Потом шорох, звук отодвигаемого стула, кашель.

– Саша? Чёрт, сколько лет, сколько зим. Ты знаешь, который сейчас час?

– В Нью-Йорке полночь, я знаю. Извини, Сэм. Дело срочное.

– Опять пациент с раздвоением личности? Или тот случай с диссоциативной фугой? Помню, помню, ты меня консультировал по тому парню, который просыпался в разных городах...

– Нет, Сэм. Другое. Ты работал с феноменом блокады памяти? Когда человек не может вспомнить лицо, хотя видел его отчётливо?

Грин хмыкнул в трубку.

– Работал. Есть такой феномен – прозопагнозия, лицевая слепота. Но это обычно врожденное или результат травмы. А у твоего пациента что?

– Не пациента. Свидетеля убийства. Женщина видела убийцу в упор, а через несколько часов не могла вспомнить его лица. Только глаза. И та же проблема – у жертвы. Она за месяц до смерти жаловалась на преследователя, но тоже не могла его описать. Только глаза – пустые.

В трубке повисло молчание. Гордеев слышал, как Грин зажёг сигарету – старая привычка, от которой тот не мог избавиться вопреки всем запретам.

– Саша, ты сейчас серьёзно?

– Абсолютно.

– Потому что я знаю только одну вещь, которая может вызвать такую блокаду. И она не имеет отношения к неврологии.

– К чему же?

– К гипнозу. Постгипнотическое внушение. Если человеку в состоянии транса дать команду забыть лицо, он забудет. Но для этого нужно, чтобы убийца был гипнотизёром и успел загипнотизировать жертву до того, как она его увидела. И свидетеля – за те секунды, пока она на него смотрела. Это практически невозможно. Технически – да, но на практике...

– А если не гипноз?

– А если не гипноз, то я не знаю. Есть ещё фармакология, некоторые препараты стирают кратковременную память, но их нужно вводить внутривенно, и эффект непредсказуемый. Или... – Грин запнулся.

– Или что?

– Саша, это прозвучит безумно. Но в шестидесятых годах были эксперименты с электростимуляцией мозга. Военная тематика. Пытались создать методы управления памятью. Говорят, у них что-то получалось, но все материалы засекречены. Если твой убийца имеет доступ к таким технологиям... Но это же конспирология, Саша. Это несерьёзно.

Гордеев молчал, переваривая информацию.

– Сэм, а ты слышал что-нибудь о проектах, связанных с виртуальной реальностью и памятью?

– Виртуальная реальность? – Грин хмыкнул. – Сейчас это модная тема. Есть несколько лабораторий, которые изучают воздействие VR на мозг. Но чтобы стирать память... Нет, не слышал. А почему ты спрашиваешь?

– Убитая работала над рекламой какого-то VR-проекта.

Снова пауза. Потом Грин сказал медленно:

– Саша, будь осторожен. Если то, что ты описываешь, правда, и если это как-то связано с технологиями... ты лезешь в очень темный лес. В таких лесах водятся волки.

– Я знаю, Сэм. Спасибо.

– Держи меня в курсе. И, Саша... как ты? Без Лены?

Гордеев посмотрел на фотографию, стоящую на столе.

– Привыкаю, – сказал он. – Пять лет уже.

– Врёшь.

– Вру. Но это помогает.

– Держись. Перезвони, если что.

Гордеев нажал отбой и посмотрел в окно. За окном светало – серый, московский, унылый рассвет. Где-то в этом городе ходил человек, который умел заставлять людей забывать лица. Или не человек.

В 10:00 пришла Марина.

Она выглядела ещё хуже, чем в прошлый раз – тёмные круги под глазами, осунувшееся лицо, нервные движения. Спаниеля на этот раз с ней не было – оставила дома, как понял Гордеев.

– Я пыталась, – сказала она вместо приветствия, садясь в глубокое кресло. – Всю ночь пыталась вспомнить её лицо. Закрывала глаза, концентрировалась, даже под гипноз пробовала – сама себя, я умею входить в легкий транс, научилась, когда рисовала иллюстрации к книге про медитацию. Ничего.

– Расскажите про гипноз.

– Что рассказывать? Села в позу, расслабилась, попыталась войти в состояние, когда память работает ярче. И вместо её лица увидела... дыру. Черную дыру в форме лица. Как будто кто-то вырезал фрагмент реальности и вставил туда пустоту.

Гордеев достал диктофон, положил на стол.

– Можно записывать?

– Да, конечно.

– Хорошо. Теперь расскажите мне всё, что помните о той ночи, в мельчайших деталях. Не думая, не анализируя. Просто говорите.

Марина закрыла глаза. Начала говорить – медленно, с паузами, иногда замолкая на полминуты.

– Я вышла гулять с Чарли около одиннадцати вечера. Он всегда просится перед сном. Мы пошли обычным маршрутом – через дворы на Патриаршие. Там тихо, машин почти нет, фонари горят. Чарли побежал вперёд, я за ним. На углу Малой Бронной он вдруг рванул в переулок. Я подумала – кошка. Побежала за ним. Свернула – и увидела.

– Что именно?

– Они стояли у стены. Мужчина и женщина. Я подумала сначала – целуются. Знаете, бывает, парочки заходят в тёмные места. А потом увидела, что он держит её за горло. Не гладит – душит. Она уже оседала. И в этот момент она повернула голову и посмотрела на меня.

– Что вы увидели в её глазах?

– Ужас. И надежду. Она думала, что я помогу. А я... я застыла. Как статуя. Я смотрела, как она падает, и не могла пошевелиться. А потом он повернулся.

– Опишите его движение.

– Он просто повернул голову. Медленно, как будто у него было много времени. Посмотрел на меня. И... и я перестала его видеть.

– В смысле – перестали видеть?

– В прямом. Он был – и вдруг его не стало. Не исчез, а как будто перестал быть видимым. Я понимаю, что это звучит безумно, но я смотрела прямо на него и не видела лица. Только силуэт, только глаза. А лица не было. Как будто кто-то стёр.

Гордеев нахмурился.

– Вы уверены, что это не эффект стресса? Бывает такое – человек смотрит на что-то ужасное, и мозг блокирует восприятие, чтобы защитить психику.

– Я тоже так думала сначала. – Марина открыла глаза. – Пока не попробовала нарисовать. Моя рука знала то, чего не знала я. Рука помнила его лицо. А я – нет. Как это объяснить, доктор?

Гордеев молчал. Он не знал ответа.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Давайте попробуем другой подход. Вы сказали, что умеете входить в транс. Сделайте это сейчас. Прямо здесь, в моём присутствии. И попробуйте вспомнить не лицо, а ощущение от лица. Не визуальный образ, а что-то другое.

– Что другое?

– Тембр голоса, если он говорил. Запах. Движение. Любую деталь, которая не связана со зрением.

Марина кивнула, закрыла глаза и начала дышать глубоко и размеренно. Гордеев наблюдал за ней, отмечая изменения в мимике, в позе. Через несколько минут её лицо расслабилось, веки перестали подрагивать – она вошла в состояние.

– Что вы видите? – спросил он тихо.

– Темноту. Переулок. Чарли лает. Я стою.

– Он поворачивается. Что вы чувствуете?

– Страх. Очень сильный страх. И ещё ... холод. Не внутри, а снаружи. Как будто из открытого холодильника дует.

– Запах?

– Нет... погодите. Есть запах. Озон. Как после грозы. И ещё что-то химическое, не могу определить.

– Звук?

– Тишина. Полная тишина. Чарли перестал лаять. Город перестал шуметь. Только тишина.

– Он говорит что-нибудь?

Пауза. Гордеев видел, как под веками Марины двигаются глазные яблоки – быстрые движения, характерные для фазы быстрого сна.

– Он... он не открывает рта. Но я слышу голос. В голове.

– Что он говорит?

– Он говорит... – Марина вздрогнула всем телом. – Он говорит: «Ты меня не видишь. Ты меня не запомнишь. Ты меня не найдёшь».

– Это всё?

– Нет. Ещё одно слово. Он говорит: «Сплит».

Гордеев замер.

– Что? Повторите.

– Сплит. Он сказал «сплит». И потом улыбнулся. И ушел.

Марина открыла глаза. На лбу выступила испарина, дыхание было частым и поверхностным.

– Что это значит? – спросила она. – Что такое «сплит»?

Гордеев медленно откинулся в кресле. Сплит. По-английски – раскол, разделение. А ещё – название города в Хорватии. И термин в программировании. И...

– Вам знакомо это слово? – спросил он.

– Нет. Никогда не слышала.

– А в контексте вашей работы? Вы иллюстратор, работаете с компьютерами. Сплит-экран, например, – это когда изображение разделено на части.

– Нет. Не припомню.

Гордеев встал, подошел к окну. За стеклом моросил дождь – мелкий, противный, октябрьский. Сплит. Слово вертелось в голове, цепляясь за другие обрывки информации.

– Убитая работала над VR-проектом, – сказал он вслух, скорее себе, чем Марине. – Виртуальная реальность. Разделение реальности и иллюзии. Сплит.

– Вы думаете, это как-то связано?

– Не знаю. Но это единственная ниточка, которая у нас есть.

Он повернулся к ней.

– Марина, я хочу, чтобы вы уехали из города. На несколько дней. К родственникам, к друзьям, в гостиницу – куда угодно, только не домой. Этот человек знает, что вы его видели. И если он смог заставить вас забыть его лицо, он сможет и найти вас.

Она побледнела.

– Вы правда думаете, что он... придёт?

– Я думаю, что мы имеем дело с чем-то, чего не понимаем. А в таких случаях лучше перестраховаться. У вас есть где остановиться?

– Есть подруга в Ярославле. Я могу поехать к ней.

– Поезжайте. Сегодня же. И не говорите никому, кроме меня, куда именно.

Марина встала, но на пороге задержалась.

– Доктор, а вы? Вы остаётесь здесь?

– Я остаюсь.

– Но если он узнает, что вы мне помогаете...

– Я умею о себе позаботиться. – Гордеев усмехнулся. – Пять лет назад я потерял жену при странных обстоятельствах. С тех пор я не очень боюсь странных обстоятельств.

Она посмотрела на него с сочувствием, но ничего не сказала. Только кивнула и вышла.

Гордеев остался один. Он подошёл к столу, взял рисунок убийцы и долго смотрел на пустые глаза. Потом перевёл взгляд на фотографию Лены.

– Сплит, – сказал он тихо. – Что это значит, Лена? И почему я чувствую, что ты знаешь ответ?

Фотография молчала. Но Гордееву показалось на мгновение, что в её глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.

Или это была просто игра света.


***
Через час ему позвонил Козырев.

– Александр Львович, я узнал про руку.

– И?

– В кулаке у убитой была зажата бумажка. Маленькая, скомканная. Эксперты её развернули, но ничего особенного не нашли. Обычный клочок с одним написанным на нём словом.

– Каким словом?

– «Сплит». Написано от руки, печатными буквами. Вам это о чем-нибудь говорит?

Гордеев закрыл глаза. Кольцо сжималось.

– Говорит, Павел. Очень многое говорит. Я приеду, расскажу.

– Жду.

Он нажал отбой и посмотрел на часы. 11:43. Через семнадцать минут придёт следующий пациент – Виктор П., тревога, нарушения сна. А после него – Анна Р., депрессия, запрос на проработку прошлых отношений.

Три имени в ежедневнике. Три истории.

Гордеев ещё не знал, что они окажутся связаны.


Глава 4

Виктор Павлович Серебряков пришёл ровно в двенадцать – ни минутой раньше, ни минутой позже. Гордеев уже знал эту черту своих пациентов: пунктуальность как способ контроля над хаосом внутреннего мира.

Серебряков был высок, худощав, одет в дорогой темно-синий костюм, который сидел на нём с той безупречностью, какая бывает только у людей, привыкших к индивидуальному пошиву. Лет сорок пять – сорок восемь, хорошая физическая форма, руки ухоженные, без следов тяжёлой работы. Лицо – интеллигентное, с правильными чертами, но какое-то... стёртое. Гордеев поймал себя на этом определении и мысленно его зафиксировал.

– Проходите, Виктор Павлович. Располагайтесь.

Серебряков сел в глубокое кресло, положил ногу на ногу, но тут же переменил позу – явно нервничал. Портфель поставил на пол, рядом с собой, как барьер.

– Кофе? Чай? – предложил Гордеев.

– Нет, спасибо. – Голос у Серебрякова был низкий, с легкой хрипотцой. – Я ненадолго, собственно. У меня через час встреча.

– Понимаю. Тогда давайте сразу к делу. В прошлый раз мы говорили о вашей тревоге и нарушениях сна. Вы вели дневник, как я просил?

Серебряков кивнул, достал из портфеля тонкий блокнот в кожаном переплёте, протянул Гордееву.

– Здесь всё. Когда просыпаюсь, что снится, что чувствую.

Гордеев полистал записи. Аккуратный, мелкий почерк, почти каллиграфический. Даты, время, краткие описания. Человек с железной самодисциплиной – или пытающийся ей компенсировать внутренний раздрай.

– Вы пишете, что последние три ночи вам снится один и тот же сон. Тёмный переулок, стена, женский силуэт. Что происходит во сне?

Серебряков отвёл взгляд. Посмотрел в окно, на серое небо, потом перевёл глаза на Гордеева.

– Я стою и смотрю на неё. Она не двигается. Просто стоит спиной. Я хочу подойти – и не могу. Как будто прирос к земле. И тут она начинает поворачиваться. Медленно, очень медленно. Я вижу её профиль, потом половину лица, потом... – Он сглотнул. – И я просыпаюсь. Всегда в этот момент. Перед тем, как увидеть лицо полностью.

– Сколько длится этот сон?

– Три ночи. Ровно три. До этого снилось что-то другое – работа, какие-то бессмысленные сюжеты. А теперь только это.

Гордеев отложил блокнот.

– Виктор Павлович, три дня назад произошло событие, которое могло стать триггером? Что-то на работе, в личной жизни?

Серебряков помолчал. Потом сказал неохотно:

– Я был на Патриарших в воскресенье вечером. Гулял с собакой. Около одиннадцати.

Гордеев почувствовал, как внутри включился профессиональный радар. Патриаршие. Воскресенье. Около одиннадцати.

– И что вы видели?

– Ничего особенного. Гулял, курил, смотрел на пруд. Потом пошёл домой. Но на обратном пути... – Он запнулся. – На обратном пути я слышал женский крик. Негромкий, как будто далеко. Я остановился, прислушался. Но собака тянула домой, было холодно, и я пошёл дальше.

– Вы не пошли посмотреть, что случилось?

– Нет. – В голосе Серебрякова появилась глухая защитная нота. – Я подумал – мало ли, молодёжь гуляет, ссорятся. Не моё дело.

– И теперь вам снится женщина, которая поворачивается к вам спиной?

Серебряков дёрнулся, как от удара.

– Вы считаете, это связано?

– Я считаю, что подсознание часто возвращает нас к моментам, которые мы не прожили до конца. Вы слышали крик, не отреагировали – и теперь ваша психика пытается доиграть сцену. Увидеть то, что вы не захотели увидеть тогда.

– Но я же не видел ничего! Я просто гулял!

– Я понимаю. И всё же – позвольте вопрос личного характера. Вы всегда избегаете конфликтов? Предпочитаете не вмешиваться?

Серебряков усмехнулся – горько, безрадостно.

– Это мой бизнес, доктор. Я не вмешиваюсь. Я наблюдаю и принимаю решения. Эмоции – плохой советчик в моей работе.

– Чем вы занимаетесь?

– Инвестиции. Венчурные фонды. Я смотрю на стартапы, оцениваю перспективы, вкладываю деньги в те, которые кажутся многообещающими.

– И многообещающих много?

– Достаточно. Особенно в последнее время. Сейчас бум на всё, что связано с нейросетями и виртуальной реальностью.

Гордеев насторожился.

– Виртуальная реальность? Вы вкладываете в такие проекты?

– Да. Один из моих фондов специализируется на этом. А что?

– Название проекта, в который вы вкладываете, можно узнать?

Серебряков посмотрел на него с подозрением.

– Это коммерческая тайна, доктор. Я не могу разглашать детали без согласия партнеров. А почему вы спрашиваете?

Гордеев поколебался, взвешивая, сколько можно сказать. Потом решил рискнуть.

– Потому что женщину, которую убили в воскресенье на Патриарших, звали Ирина Соболева. Она работала в рекламном агентстве, которое занималось продвижением какого-то VR-проекта. А её убийца, судя по всему, имеет отношение к тому же полю.

Серебряков побелел. Так резко, что Гордеев на мгновение испугался, не станет ли ему плохо.

– Вы... вы уверены? – выдавил он.

– В чём именно?

– В том, что она работала над VR-проектом. Над каким именно?

– Этого я пока не знаю. Но могу узнать. А вы, Виктор Павлович, похоже, знаете больше, чем говорите.

Серебряков молчал долго. Смотрел в одну точку на стене, где висела репродукция картины Де Кирико – пустынная площадь с уходящими в никуда аркадами. Потом перевёл взгляд на Гордеева.

– Я не могу вам рассказать, доктор. Не потому что не хочу – потому что не могу. Если то, о чем вы говорите, правда, и если это связано с проектом, в который я вложил деньги... – Он сглотнул. – Я подписал соглашение о неразглашении. Такое, что меня уничтожат, если я хоть слово скажу.

– Кто уничтожит?

– Люди, которые стоят за проектом. Я не знаю их имён. Я знаю только счета, на которые уходят деньги, и юристов, которые оформляют бумаги. Но поверьте – если они способны на убийство, они способны и на всё остальное.

Гордеев подался вперёд.

– Тогда скажите хотя бы название проекта. Просто слово. Это не нарушит соглашения?

Серебряков колебался. На лбу выступила испарина, хотя в кабинете было прохладно.

– Сплит, – сказал он наконец почти шёпотом. – Проект называется «Сплит». Разработка ведётся в закрытом режиме, о ней почти никто не знает. Официально – это технология виртуальной реальности нового поколения. Неофициально... я не знаю, что там на самом деле.

Гордеев откинулся в кресле. Слово прозвучало как приговор.

– Спасибо, Виктор Павлович. Я понимаю, как вам было трудно это сказать.

– Вы не понимаете, – Серебряков встал, руки его дрожали. – Вы не понимаете, во что ввязались. Эти люди... они не люди. Я видел одного из них. Мельком, на закрытой презентации. Он стоял в углу и просто смотрел. У него были... пустые глаза. Как у мертвеца. Я тогда подумал – показалось, стресс, переутомление. А теперь...

– Теперь вы знаете, что не показалось.

– Да. – Серебряков схватил портфель. – Я не приду больше, доктор. Простите. Заплачу за все сеансы, но не приду. Это слишком опасно.

– Виктор Павлович, подождите. Если вы в опасности, я могу помочь. У меня есть знакомый в убойном отделе...

– Нет! – почти выкрикнул Серебряков. – Никакой полиции! Вы не понимаете – они узнают. Они всегда узнают. Они уже знают, что я здесь, что я вам рассказал. Я чувствую.

Он рванул к двери, но на пороге остановился. Обернулся. Лицо его было пепельно-серым.

– Берегитесь, доктор. Они приходят во сне. Они приходят через сны. И когда вы видите их во сне – они уже рядом.

Дверь захлопнулась.

Гордеев остался один. В кабинете было тихо, только часы мерно отсчитывали секунды. Он смотрел на дверь, за которой только что скрылся перепуганный насмерть человек, и думал о том, что сказал Серебряков.

«Они приходят во сне».

Марине снились тени. Серебрякову снилась женщина, поворачивающаяся лицом. Самому Гордееву снилась Лена, которая исчезала фрагмент за фрагментом.

Сны. Все дороги вели к снам.

Он посмотрел на ежедневник. Следующая запись – 14:00, Анна Р. Депрессия, запрос на проработку прошлых отношений.

У него было полчаса, чтобы прийти в себя и подготовиться к третьему сеансу. Но Гордеев знал: третья пациентка – не просто очередная история. Три имени в ежедневнике. Два уже замкнулись на «Сплите». Осталась одна.

Он достал рисунок убийцы, положил перед собой. Пустые глаза смотрели на него с бумаги. И Гордеев вдруг понял, что они смотрят не просто так – они ждут.

Ждут, когда он соединит последнюю точку.


***
В 14:00 дверь открылась, и в кабинет вошла Анна.

Она была невысокой, хрупкой, с короткой стрижкой и большими серыми глазами. Одетой просто, но со вкусом – джинсы, свитер крупной вязки, кеды. На вид лет двадцать восемь – тридцать. В руках – маленький рюкзак, который она поставила на пол у кресла.

– Анна? – Гордеев поднялся. – Проходите, присаживайтесь.

Она села в глубокое кресло – то самое, которое предназначалось для тех, кто готов остаться. Гордеев отметил это про себя. Сели в кресло для готовых остаться двое из трех сегодняшних пациентов – Марина и Анна. Серебряков сел в венское, у двери. И сбежал.

– Спасибо, что согласились на перенос, – сказала Анна. Голос у неё был тихий, мелодичный, с едва уловимыми необычными, какими-то особенными нотами. – Я понимаю, что в пятницу было бы удобнее, но у меня работа, график...

– Ничего страшного. Я рад, что вы нашли время. Рассказывайте.

Анна помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила – так же тихо, глядя куда-то в сторону, на книжные корешки за спиной Гордеева.

– У меня депрессия. Диагноз поставили полгода назад, я пью антидепрессанты, но легче не становится. Вернее, становится, но ненадолго. А потом опять.

– Что было полгода назад?

– Ничего особенного. Обычная жизнь. Работа, отношения, быт. Но вдруг всё стало серым. Краски исчезли. Еда перестала иметь вкус. Музыка – звучать. Я просыпалась утром и не понимала, зачем вставать.

– Вы обращались к специалистам?

– Да. Меня лечили таблетками, разговаривали, пробовали когнитивную терапию. Помогало, но ненадолго. Потом я нашла другого врача, он сказал, что проблема не в химии, а в том, что я не прожила какую-то травму. И посоветовал обратиться к вам.

– Кто этот врач?

– Доктор Волин. Он сказал, что вы специалист по работе с подсознанием и снами.

Гордеев кивнул. Волин был старым знакомым, часто направлял к нему сложных пациентов.

– Хорошо. Расскажите о снах. Они у вас есть?

Анна вздрогнула – едва заметно, но Гордеев уловил.

– Есть. Каждую ночь. Один и тот же.

– Какой?

– Мне снится, что я стою в тёмном переулке. Напротив стены. Ко мне спиной стоит женщина. Она медленно поворачивается, и я вижу её лицо. Это... это моё лицо. Но глаза – чужие. Пустые. Как будто в меня смотрит кто-то другой через моё собственное лицо.

Гордеев почувствовал, как волосы зашевелились на затылке.

– И что происходит дальше?

– Ничего. Я просыпаюсь. Всегда в этот момент. С криком. Но крик не вырывается наружу – я просыпаюсь беззвучно, с открытым ртом, и не могу вздохнуть.

– Давно вам снится этот сон?

– Три дня. Ровно три.

Гордеев молчал, глядя на Анну. Три дня. Воскресенье – убийство на Патриарших. Понедельник – первый сон Марины. Вторник – первый сон Серебрякова. Среда – сегодня.

И всем троим снится одно и то же место. Тёмный переулок. Стена. Женщина, поворачивающаяся лицом.

– Анна, – сказал он медленно. – Вы были на Патриарших в воскресенье вечером?

Она подняла на него глаза. В них было удивление – и страх.

– Была. А как вы... Откуда вы знаете?

– Просто спросил. Что вы там делали?

– Гуляла. У меня бессонница, я часто гуляю ночью. Ходила вокруг пруда, думала о своем. Потом пошла домой. Ничего особенного.

– Вы кого-нибудь видели?

– Нет. Было поздно, почти одиннадцать. Народу мало. Я видела только мужчину с собакой и женщину, которая выгуливала спаниеля. Больше никого.

Гордеев замер.

– Женщину со спаниелем? Вы её запомнили?

– Смутно. Молодая, светлые волосы, в куртке. А что?

– А мужчину с собакой? Как он выглядел?

Анна нахмурилась, пытаясь вспомнить.

– Высокий, в темном пальто. С портфелем. Лица не помню – темно было, да и не всматривалась. А почему вы спрашиваете?

Гордеев не ответил. Он смотрел на Анну и думал о том, что только что произошло.

Марина видела убийцу. Серебряков слышал крик и ушёл. Анна гуляла рядом и видела их обоих – и свидетеля, и того, кто мог бы стать свидетелем, но не стал.

Три человека. Три точки зрения на одно событие. И всем троим снятся сны о женщине, поворачивающейся лицом.

– Анна, – сказал Гордеев тихо. – Я задам вам вопрос, который может показаться странным. Но постарайтесь ответить честно. Вы когда-нибудь слышали слово «Сплит»?

Анна побледнела. Так резко, что Гордеев на мгновение испугался, не потеряет ли она сознание.

– Откуда вы знаете? – прошептала она.

– Знаю что?

– «Сплит». Это название компании, где я работаю. Точнее, работала. До того, как ушла в депрессию. Я была дизайнером в проекте виртуальной реальности. Проект назывался «Сплит».

Гордеев закрыл глаза.

Три имени в ежедневнике. Три человека, связанных одним убийством. И все они – звенья одной цепи.

Когда он открыл глаза, Анна смотрела на него с ужасом.

– Доктор, что происходит? Почему вы спрашиваете про компанию? И откуда вы знаете, что я там работала? Я никому не говорила.

– Анна, – сказал Гордеев медленно, – я скажу вам то, что знаю. А вы скажете мне то, что знаете вы. И мы вместе попробуем понять, что делать дальше. Хорошо?

Она кивнула, не сводя с него глаз.

Гордеев начал рассказывать.


***
Час спустя, когда Анна ушла, пообещав вернуться завтра и принести всё, что помнит о проекте «Сплит», Гордеев сидел в опустевшем кабинете и смотрел на три имени в ежедневнике.

Марина Корсакова – свидетель.
Виктор Серебряков – инвестор.
Анна Р. – бывший сотрудник.

Три человека. Три нити. И все ведут в одно место.

Он достал телефон и набрал Козырева.

– Павел, мне нужно с вами встретиться. Срочно.

– Что случилось?

– У меня были сегодня трое пациентов. Все трое так или иначе связаны с убийством на Патриарших. Все трое знают слово «Сплит». И всем троим снятся одинаковые сны.

Пауза. Потом Козырев сказал негромко:

– Через час на Петровке. Жду.

Гордеев нажал отбой и посмотрел в окно. За стеклом сгущались сумерки. Где-то в этом городе, в темноте, между фонарями, в промежутках реальности, жил человек с пустыми глазами. Или не человек.

И он знал, что Гордеев ищет его.

Потому что в ту самую минуту, когда Гордеев смотрел в окно, ему показалось, что на противоположной стороне переулка стоит фигура. Темная, неподвижная. Смотрит прямо на него.

Гордеев моргнул – фигура исчезла.

Или её никогда не было.

Но холод, который пробежал по спине, остался.


Глава 5

Кабинет Козырева на Петровке встретил Гордеева тем же запахом – табака, дешёвого кофе и казённой бумаги. Капитан сидел за столом, перед ним лежали три папки – тоньше некуда.

– Садитесь, Александр Львович. – Козырев указал на стул. – Я тут кое-что нарыл по вашему слову. Думал, подождёт до завтра, но раз вы звоните...

Он раскрыл верхнюю папку.

– Проект «Сплит». Зарегистрирован два года назад как ООО с уставным капиталом десять тысяч рублей. Учредители – два физлица, оба по паспортам значатся, но по адресам регистрации не живут, по телефонам не отвечают. Типичные подставные. Юридический адрес – бизнес-центр на окраине, там сотни таких контор.

– А фактически?

– А фактически они снимают офис в центре. На Мясницкой. Дорогое место, охрана, пропускная система. Туда просто так не войдёшь. – Козырев перевернул страницу. – Дальше. Проектом интересуются серьезные люди. Инвестиции поступают из-за границы, через цепочку офшоров. Кипр, Британские Виргинские острова, ещё что-то. Проследить до конечных бенефициаров практически невозможно.

– А Виктор Серебряков? Он говорил, что вкладывал деньги.

– Серебряков... – Козырев поморщился. – Тут сложнее. Он действительно инвестор, но не прямой. Его фонд работает через те же офшоры. По документам он вообще не имеет отношения к «Сплиту». Но если он сказал вам, что вкладывал – значит, знает больше, чем хочет показать.

– Он испуган, – сказал Гордеев. – Очень испуган. Убежал от меня сегодня, сказал, что больше не придёт. Боится за жизнь.

– Есть чего бояться. – Козырев откинулся на стуле. – Я пробил Серебрякова по базе. У него два месяца назад сгорела машина. Прямо во дворе дома, ночью. Официальная версия – замыкание проводки. Но экспертиза нашла следы поджога. Дело закрыли за отсутствием подозреваемых.

Гордеев нахмурился.

– Он заявлял об угрозах?

– Нет. Молчал как партизан. Даже страховку не пытался получить – сам всё восстановил за свой счет. Странно, правда?

– Странно. Особенно если учесть, что он инвестор «Сплита» и знает, что там происходит.

– А что там происходит? – Козырев посмотрел на него в упор. – Вы так и не рассказали толком. Какая-то виртуальная реальность, убитая женщина, свидетельница, которая не помнит лица... Свяжите это для меня, Александр Львович. Я мент, я в этих ваших психоанализах не разбираюсь.

Гордеев помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил медленно, словно выстраивая логическую цепочку у себя в голове.

– Допустим, существует технология, которая позволяет воздействовать на память. Стирать определённые воспоминания, блокировать восприятие. Военные разработки шестидесятых, о которых говорил мой коллега из Нью-Йорка. Сейчас они могли получить второе рождение – в связке с виртуальной реальностью.

– Для чего?

– Для контроля. Представьте: вы можете заставить человека забыть то, что он видел. Можете внушить ему ложные воспоминания. Можете сделать так, что он будет видеть только то, что вы хотите.

– Звучит как фантастика.

– Согласен. Но у меня трое пациентов, которые не могут вспомнить лицо убийцы. У меня убитая, которая за месяц до смерти жаловалась на преследователя с пустыми глазами – и не могла его описать. У меня инвестор, которому снятся сны о том же месте и который боится выходить из дома. И у меня бывший сотрудник компании «Сплит», которая разрабатывает технологию виртуальной реальности. Слишком много совпадений, Павел.

Козырев потёр переносицу – жест усталого человека.

– Допустим, вы правы. Допустим, есть такая технология. Тогда убийца – не просто маньяк. Он чей-то сотрудник или наёмник. И жертва – Ирина Соболева – работала над рекламой этого проекта. Могла узнать что-то лишнее.

– Или отказалась делать то, что от неё требовали, – добавил Гордеев. – А свидетельница видела убийство, но не может описать убийцу, потому что он использовал ту же технологию на ней.

– А Серебряков?

– Серебряков – инвестор. Он знает, куда идут деньги. Возможно, знает и то, на что именно идут эти деньги. Его могли предупредить – молчи, или с тобой будет то же, что с Соболевой.

Козырев встал, подошел к окну. За стеклом была ночная Москва – огни, машины, редкие прохожие.

– Допустим, – повторил он. – Но как это доказать? Технология, стирающая память, – это не нож с отпечатками. Экспертизой не подтвердишь.

– Нужно найти разработчиков. Тех, кто стоит за проектом. И понять, что они делают на самом деле.

– А ваша пациентка Анна? Она может помочь?

– Я попросил её принести всё, что она помнит о проекте. Завтра в десять она придет.

– Хорошо. – Козырев повернулся. – Я подключу своих людей. Неофициально, конечно. Посмотрим, что можно выяснить про этот офис на Мясницкой. А вы работайте со свидетельницей. И с Анной. Если они вспомнят что-то ещё – сразу звоните.

Гордеев кивнул, но вставать не спешил.

– Павел, есть ещё одна вещь. Сегодня, когда я смотрел в окно после ухода Анны, мне показалось, что в переулке кто-то стоит. Смотрит на меня.

Козырев нахмурился.

– Показалось или было?

– Не знаю. Я моргнул – и никого. Но ощущение осталось.

– Охрану поставить?

– Нет. Это привлечёт внимание. Я справлюсь.

– Справляйтесь, – Козырев вернулся за стол. – Но будьте осторожны. Если они следят за вами, значит, вы на верном пути. А на верном пути обычно стреляют.

– Постараюсь не подставляться.

– Постарайтесь. И звоните в любое время.

Гордеев вышел из кабинета, спустился по лестнице, миновал пост охраны. Ночная Петровка была пустынна – только редкие машины проезжали мимо. Он поймал такси и назвал адрес на Сивцевом Вражке.

Всю дорогу смотрел в зеркало заднего вида. Никто не следил. Или он просто не умел замечать слежку.

Дома Гордеев прошел на кухню, налил себе виски – редкость для него, но сегодня был тот самый день, когда хотелось заглушить внутренний холод. Сел в кресло, включил торшер. Достал рисунок убийцы и положил перед собой.

Лицо с пустыми глазами смотрело на него из полумрака.

Гордеев всматривался в черты, пытаясь найти в них что-то знакомое. И вдруг понял: это лицо напоминает ему другое. То, которое он видел сегодня в своем кабинете.

Анна.

Нет, не чертами – там не было прямого сходства. Но выражением. Тем, как глаза смотрели в пустоту. Как будто за ними никого нет.

Он отложил рисунок и достал фотографию Лены. Всмотрелся в её лицо – живое, теплое, с ямочкой на подбородке. И вдруг понял, что не может вспомнить, как она выглядела в последний вечер в «Челси».

Он помнил платье. Помнил, как она смеялась. Помнил, как они пили кофе в номере перед тем, как она исчезла. Но лицо... лицо расплывалось, как акварель под дождем.

Гордеев закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Лена в кресле, напротив него. Лена с чашкой кофе. Лена, которая говорит: «Саша, я хочу тебе кое-что рассказать». Что она хотела рассказать? Он не помнил. Он вообще не помнил их последнего разговора – только начало, только первые фразы. А потом – пустота.

Как будто кто-то стёр.

Он открыл глаза и посмотрел на фотографию. Лена улыбалась ему с бумаги – живая, настоящая. Но в памяти её лицо таяло, ускользало, превращалось в тот самый усреднённый портрет, который нарисовала Марина.

– Нет, – сказал Гордеев вслух. – Этого не может быть.

Но холод внутри сказал: может. Если технология существует, если она работает – почему бы не использовать её пять лет назад? Почему бы не стереть память человеку, который искал жену и мог найти слишком много?

Телефон зазвонил – резко, громко. Гордеев вздрогнул, посмотрел на экран. Номер был незнакомым.

– Слушаю.

– Александр Львович? – Голос был мужской, спокойный, без эмоций. – Вы меня не знаете. Но я знаю вас. И знаю, что вы ищете.

Гордеев молчал, пытаясь определить, откуда голос – динамик искажал, но что-то в нём казалось странно знакомым.

– Кто это?

– Не важно. Важно то, что я могу вам помочь. Если вы хотите узнать правду о смерти жены, приходите завтра в полночь в «Метрополь». Бар. Спросите Странника.

– С чего я должен вам верить?

– С того, что я знаю, что она сказала вам перед исчезновением. Она сказала: «Саша, я хочу тебе кое-что рассказать». Но вы не помните, что было дальше. Я помню.

Связь прервалась.

Гордеев смотрел на телефон, и сердце колотилось где-то в горле. Эти слова – «Саша, я хочу тебе кое-что рассказать» – он слышал в последний вечер. Но что было дальше, действительно не помнил. Никогда не помнил. Думал, что стресс заблокировал память.

А если не стресс?

Он набрал номер Козырева.

– Павел, только что звонили. Некто, назвался Странником. Назначил встречу в «Метрополе» завтра в полночь. Говорит, знает что-то о смерти моей жены.

– Это может быть ловушка.

– Может. Но если он знает то, чего не знаю я...

– Вы пойдёте?

– Пойду.

– Тогда берите меня с собой. Я буду рядом, незаметно.

– Хорошо. Спасибо.

Гордеев нажал отбой и посмотрел на часы. Половина первого ночи. До завтрашней встречи – почти сутки.

Он перевёл взгляд на рисунок убийцы. Пустые глаза смотрели на него с той же безжизненной пристальностью.

– Кто ты? – спросил Гордеев вслух. – И почему я чувствую, что мы уже встречались?

Рисунок молчал. Но Гордееву показалось, что в комнате стало холоднее.


***
Он не спал всю ночь.

Ворочался, вставал, пил воду, снова ложился. Мысли роились в голове, не давая покоя. Лена. «Сплит». Пустые глаза. Странник. Три пациента, связанных одним убийством. И чувство, что всё это – части одного пазла, который вот-вот сложится.

Под утро он задремал – и сразу провалился в сон.

Лена стояла на противоположной стороне улицы. Та же, что и в прошлый раз – в легком платье, с развевающимися волосами. Но теперь между ними была не чёрная полоса, а обычная московская улица с машинами и фонарями.

– Ты придёшь? – спросила она. – Ты придёшь туда, куда тебя зовут?

– Ты знаешь об этом?

– Я знаю многое, Саша. Но не могу сказать. Только одно: не верь тому, что увидишь. Не верь тому, что услышишь. Ищи между.

– Опять между? Что значит – между?

– Между правдой и ложью. Между жизнью и смертью. Между тем, кто ты есть, и тем, кем тебя хотят сделать.

Она начала исчезать – так же, как в прошлый раз, фрагмент за фрагментом.

– Подожди! – крикнул Гордеев. – Кто этот Странник?

– Тот, кто потерял себя, – ответила Лена, и голос её звучал уже отовсюду и ниоткуда. – Как и ты. Как и все мы.

Она исчезла.

Гордеев проснулся в холодном поту. Часы показывали 7:15. За окном светало.

Он встал, прошёл в ванную, умылся ледяной водой. Посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала смотрел усталый, небритый мужчина с тёмными кругами под глазами. И что-то в этом лице показалось ему чужим.

Он всмотрелся внимательнее. Нет, черты были его. Но выражение... выражение глаз было таким, каким он видел на рисунке убийцы.

Пустым.

Гордеев моргнул, тряхнул головой. Наваждение прошло. Из зеркала смотрел обычный Александр Львович Гордеев, психоаналитик, пять лет как вдовец.

Но осадок остался.

В 10:00 пришла Анна.

Она была бледнее обычного, под глазами залегли тени – видимо, тоже не спала.

– Я принесла, – сказала она, садясь в кресло и доставая из рюкзака тонкую папку. – Здесь всё, что осталось от работы в «Сплите». Немного, потому что почти все документы мы сдавали при увольнении. Но кое-что я сохранила.

Гордеев взял папку, раскрыл. Внутри были распечатки электронных писем, какие-то технические описания, схема офиса.

– Что это за проект? – спросил он, просматривая бумаги.

– Официально – разработка виртуальной реальности для психотерапии. Мы создавали среду, в которой пациент мог прорабатывать травмы, сталкиваться со страхами в безопасном пространстве. Звучит безобидно, правда?

– А неофициально?

Анна отвела взгляд.

– Неофициально... я не знаю точно. Но были странности. Например, некоторые сотрудники увольнялись внезапно, без объяснений. А после увольнения не хотели говорить о проекте. Вообще. Как будто забыли.

– Забыли?

– Да. Я спрашивала одну девушку из отдела тестирования – она уволилась за месяц до меня. Спросила, как ей работалось. А она посмотрела на меня пустыми глазами и сказала: «Я не помню». И ушла.

Гордеев нахмурился.

– Что ещё ?

– Ещё были закрытые встречи. На них ходили только топ-менеджеры и некоторые разработчики. После этих встреч они менялись. Становились... другими. Более спокойными. Более пустыми.

– А вы были на такой встрече?

– Нет. Меня не звали. Я была просто дизайнером, рисовала интерфейсы. Но однажды я случайно зашла в переговорную после такой встречи. Там сидел один из разработчиков – Слава. Он смотрел в стену и не реагировал на меня. Я позвала его – он повернулся. И у него были... – Анна сглотнула. – У него были пустые глаза. Как у мертвеца. А потом он моргнул, и всё прошло. Сказал: «Ань, привет, ты чего?» И улыбнулся. Но я запомнила.

– Что было дальше?

– Дальше Слава уволился. Через неделю. Сказал, что нашел другую работу. Но перед уходом он подошел ко мне и сказал странную вещь. Сказал: «Не ходи туда, куда зовут. Не смотри в глаза. И запоминай лица – пока можешь».

– И вы запомнили?

– Я запомнила его лицо. Оно было обычным. Но иногда, ночью, когда я закрываю глаза, я вижу его другим. Пустым. Как будто то, что я увидела в переговорной, было настоящим, а всё остальное – маской.

Гордеев откинулся в кресле. Пазл складывался, но картинка получалась страшной.

– Анна, проект «Сплит» – это не просто виртуальная реальность для психотерапии. Это что-то другое. Что-то, связанное с изменением личности. Стиранием памяти. Возможно, созданием... других людей.

– Других людей?

– Пустых. С пустыми глазами. Которые делают то, что им говорят.

Анна побелела.

– Вы думаете, убийца – такой?

– Думаю. И думаю, что их может быть много.

В кабинете повисла тишина. Часы мерно отсчитывали секунды.

– Что нам делать? – спросила Анна шёпотом.

– Мне сегодня назначена встреча. В полночь, в «Метрополе». Человек, который называет себя Странником, обещает рассказать о смерти моей жены. Думаю, это связано.

– Я пойду с вами.

– Нет. Это опасно.

– А если это ловушка? Если вас убьют, как ту женщину? – Анна смотрела на него с отчаянием. – Я не могу сидеть сложа руки. Я хочу помочь.

Гордеев покачал головой.

– Поможете по-другому. Расскажите всё, что знаете, моему знакомому в полиции. Капитану Козыреву. Я дам его номер. Если со мной что-то случится, вы будете последней ниточкой.

Анна хотела возразить, но встретила его взгляд и поняла: спорить бесполезно.

– Хорошо, – сказала она тихо. – Но будьте осторожны.

– Буду.

Она ушла, оставив папку с документами. Гордеев долго сидел, перебирая бумаги, пытаясь найти в них ключ. И нашёл.

В одном из технических описаний, на последней странице, было примечание, написанное от руки. Не тем аккуратным почерком, которым были заполнены остальные документы, а другим – нервным, рваным:

«Они не люди. Они – расщеплённые. Сплит. Их создают из нас, стирая личность и записывая поверх чужую. Я видел, как это делают. Меня заставят забыть. Но я пишу это, пока помню. Если вы это читаете – бегите. Или ищите Странника. Он знает, как их остановить».

Подписи не было.

Гордеев перечитал записку три раза. Потом набрал номер Козырева.

– Павел, я нашел кое-что. Нужно показать.

– Заезжайте. Я на месте до вечера.

– Буду через час.

Он убрал папку в портфель, надел пальто и вышел из кабинета. На улице моросил дождь – мелкий, противный, октябрьский. Гордеев поймал такси и назвал адрес Петровки.

Всю дорогу смотрел в окно, но краем глаза следил за зеркалом заднего вида. Черная машина – «Форд Фокус» – ехала за ними от самого Сивцева Вражка. Не приближалась, не отставала. Просто ехала.

Гордеев попросил таксиста свернуть во дворы. «Форд» свернул тоже.

– Остановите здесь, – сказал Гордеев. – Я выйду.

– Но здесь двор, до Петровки ещё ...

– Выйду.

Он расплатился, вышел из машины и быстро нырнул в арку. «Форд» притормозил у входа во двор, но не поехал дальше – видимо, водитель не хотел светиться.

Гордеев прошел дворами, вышел на соседнюю улицу, поймал другое такси. На этот раз слежки не было.

Или он просто не видел.

На Петровке Козырев встретил его настороженным взглядом.

– Что случилось?

– За мной следили. От самого дома. Черный «Форд Фокус», номера не разглядел.

Козырев нахмурился.

– Значит, они знают, что вы копаете. И знают, где вы живёте. Это плохо.

– Это значит, что я на верном пути. – Гордеев достал папку. – Посмотрите. Здесь записка от кого-то из разработчиков. Про «расщеплённых» и про Странника.

Козырев прочитал, присвистнул.

– Расщеплённые? Сплит? То есть название проекта – это не просто бренд, а описание того, что они делают?

– Похоже на то. Расщепляют личность. Стирают одну и записывают другую.

– Как на жёстком диске?

– Да. Только жёсткий диск – это мозг.

Козырев отложил записку.

– Если это правда, то убийца – не просто наёмник. Он – продукт. Расщеплённый, который выполняет программу.

– И их может быть много.

– И они могут быть где угодно. – Козырев посмотрел на Гордеева. – Ваша встреча сегодня ночью. Я буду рядом. Возьму двух ребят, надёжных. Если что – вмешаемся.

– Хорошо. Но если Странник увидит полицию, он может не выйти.

– Выйдет. Мои будут в штатском, на расстоянии. Я сам буду в баре, за стойкой. Прикинусь посетителем.

Гордеев кивнул.

Оставалось ждать.


***
В 23:30 он вошел в «Метрополь».

Старинное здание на Театральном проезде встретило его теплом и светом – люстры, позолота, ковровые дорожки. Гордеев прошел в бар – уютный зал с низкими диванами, тёмным деревом и мягким освещением.

Козырев уже сидел за стойкой, делая вид, что изучает витрину с напитками. Увидел Гордеева, едва заметно кивнул.

Гордеев сел за столик в углу, заказал минеральную воду. Стал ждать.

В 23:55 в бар вошел человек.

Он был высок, худ, одет в тёмное пальто и шляпу – старомодно, почти театрально. Лица не было видно – поля шляпы скрывали глаза. Он прошёл к столику Гордеева, сел напротив.

– Добрый вечер, Александр Львович.

Голос был тот же, что по телефону. Спокойный, без интонаций.

– Кто вы? – спросил Гордеев.

Человек поднял голову, снял шляпу. И Гордеев увидел его лицо.

Гордеев подумал, что так мог выглядеть Слава – тот самый разработчик, о котором говорила Анна. Но в пустоте глаз было что-то другое. Что-то, что заставило и похолодеть, и удивиться одновременно.

– Меня зовут Вячеслав, – сказал человек. – Многие меня называют Странником. Я был одним из создателей «Сплита». А теперь я тот, кто хочет его уничтожить.

Гордеев смотрел на него и не мог отвести взгляд. Потому что глаза Странника не были пустыми. В них горел огонь – безумный и отчаянный, но живой.

– Рассказывайте, – сказал Гордеев. – Я слушаю.

Странник усмехнулся – горько, безрадостно.

– Вы даже не представляете, во что ввязались, доктор. Но я расскажу. Только боюсь, что после этого рассказа вы пожалеете, что вообще начали это расследование.

– Я уже жалею, – ответил Гордеев. – Но останавливаться поздно.

– Поздно, – согласился Странник. – Для всех нас поздно. Кроме тех, кто ещё не стал расщеплённым.

Он наклонился вперед и начал говорить.

То, что Гордеев услышал в следующие полчаса, перевернуло все его представления о реальности. И когда Странник закончил, в баре было тихо, только где-то за стойкой Козырев сжимал стакан так, что побелели костяшки.

– Это правда? – спросил Гордеев. – Всё это?

– Чистейшая правда, – ответил Странник. – И скоро вы в этом убедитесь. Потому что они знают, что я здесь. И они придут.

Он встал, надел шляпу.

– Берегите своих свидетелей, доктор. И берегите себя. Мы ещё встретимся.

И вышел, оставив Гордеева в пустом баре с вопросом, на который не было ответа.

Козырев подошел, сел на освободившееся место.

– Ну? – спросил он тихо. – Что он сказал?

Гордеев посмотрел на него долгим взглядом.

– Он сказал, что «Сплит» – это не просто технология. Это новый вид оружия. И что мы все – уже часть эксперимента.

– В каком смысле?

– В прямом. – Гордеев перевёл взгляд на своё отражение в тёмном окне. – Мы все – расщеплённые. Просто не все об этом знают.

За окном мелькнула тень. Или показалось.

В Москве была ночь, и где-то в темноте, между фонарями, между снами, между жизнью и смертью, ходили люди с пустыми глазами. И один из них, возможно, смотрел сейчас прямо на Гордеева.


Глава 6

Гордеев не помнил, как добрался до дома.

Такси, тёмные улицы, отражения в стекле – всё смешалось в один тягучий кошмар. Слова Странника въелись в мозг, как ржавчина.

«Вы думаете, вы – это вы? Ваша память, ваши чувства, ваша любовь к жене? А если я скажу вам, что всё это можно записать на носитель, стереть, перезаписать? Что вы тогда будете думать о себе, доктор?»

Он сидел на кухне, сжимая в руке фотографию Лены, и смотрел в одну точку. За окном серел рассвет – четверг, новый день, новые пациенты. Но Гордеев знал: прежним он уже не будет.

Телефон зазвонил в половине восьмого. Козырев.

– Александр Львович, у нас проблемы.

– Какие?

– Серебряков. Мертв.

Гордеев закрыл глаза. Этого следовало ожидать, но легче не стало.

– Как?

– Застрелился. По крайней мере, так выглядит. Пистолет в руке, предсмертная записка. В ней он признаётся в убийстве Ирины Соболевой.

– Это ложь.

– Знаю. Но эксперты уже на месте, и они склоняются к версии самоубийства. Следов борьбы нет, порох на руках, записка написана его почерком.

– Его заставили. Или... – Гордеев запнулся.

– Или что?

– Или это был не он. Расщеплённый. С его лицом, с его памятью, но пустой внутри. Который выполнил программу и самоуничтожился.

В трубке повисло молчание. Потом Козырев сказал устало:

– Вы понимаете, как это звучит?

– Понимаю. Но вы слышали Странника. Вы видели записку в документах. Вы знаете, что Марина не помнит лица убийцы, а Серебряков боялся выходить из дома. Слишком много совпадений.

– Слишком много, – согласился Козырев. – Но для официальной версии это не аргумент. Мне нужно что-то конкретное. Технология, устройство, люди. А пока есть только слова.

– Странник обещал связаться снова.

– Связался?

– Пока нет.

– Тогда сидите тихо. Я попробую отложить закрытие дела Серебрякова. Скажу, что есть сомнения. День-два у нас есть.

– Спасибо.

– Не за что. Берегите себя.

Гордеев отключился и посмотрел на ежедневник. Сегодня – четверг. В 10:00 Марина (если она ещё в Москве, хотя он просил уехать). В 12:00 отмена – Серебряков мертв. В 14:00 Анна.

Только двое. Две ниточки, которые ещё не оборвались.

Он набрал Марину.

– Алло? – голос сонный, встревоженный.

– Вы в Москве?

– Да. Не уехала. Простите, я не смогла. Подруга в Ярославле заболела, я побоялась везти Чарли, да и вообще... Я думала, может, показалось всё. Может, не так страшно.

– Приходите в десять. Срочно.

– Что случилось?

– Серебряков мертв. Инвестор, который был на Патриарших в ту ночь. Его убили.

Пауза. Потом Марина сказала тихо:

– Я приду.


***
Она пришла в 9:45 – на пятнадцать минут раньше. Бледная, с трясущимися руками, без косметики, в старом свитере. Спаниеля на этот раз не было – оставила соседке.

– Рассказывайте, – сказала она, падая в кресло.

Гордеев рассказал. О Серебрякове, о Страннике, о технологии расщепления. О том, что убийца, возможно, не человек в обычном смысле, а носитель, запрограммированный на ликвидацию.

Марина слушала молча, только бледнела всё сильнее.

– Значит, я видела... это? – спросила она, когда он закончил. – Не человека, а... пустоту?

– Пустоту в человеческой оболочке. Да.

– И он может прийти за мной?

– Может. Поэтому я просил вас уехать.

– А если я уеду, он найдёт меня там?

Гордеев помолчал.

– Не знаю. Я не знаю, как они ищут. Может быть, по запаху, как собаки. Может быть, по каким-то сигналам, которые мы не улавливаем. А может быть, через сны.

– Через сны?

– Сны – это тоже информация. Если они умеют читать мозг, сны – открытая книга.

Марина закрыла глаза.

– Мне снова снилось. Сегодня ночью. То же самое – переулок, стена, тень. Но теперь тень повернулась и пошла на меня. Я проснулась, когда она уже стояла рядом.

– Она коснулась вас?

– Нет. Просто стояла и смотрела. Пустыми глазами.

Гордеев посмотрел на рисунок, который по-прежнему лежал на столе. Лицо с пустыми глазами смотрело в потолок.

– Марина, вы должны уехать. Сегодня же. Не в Ярославль – куда-нибудь подальше. В другой город. Без документов, без телефона. Просто исчезнуть на время.

– А Чарли?

– Чарли возьмите. Собака – хороший индикатор. Если она начнет вести себя странно, значит, опасность рядом.

Марина кивнула, но в глазах её было сомнение.

– А вы? Вы остаётесь?

– Остаюсь. У меня встреча с Анной в два. И возможно, новая встреча со Странником.

– Он опасен?

– Не знаю. Но он – единственный, кто знает правду.

Марина встала, подошла к окну. Посмотрела на серое московское небо.

– Знаете, доктор, я всегда думала, что реальность – это что-то прочное. Дом, работа, собака, друзья. А оказывается, это тонкая плёнка, под которой – пустота.

– Под пустотой всегда что-то есть, – сказал Гордеев. – Иногда – другая пустота. А иногда – твердая почва. Мы просто должны докопаться.

Она обернулась, слабо улыбнулась.

– Вы оптимист, доктор.

– Я психоаналитик. Мы по определению оптимисты – иначе бы сошли с ума от чужих историй.

Марина ушла, пообещав уехать сегодня же. Гордеев остался ждать Анну.


***
Анна пришла ровно в два – такая же бледная, как Марина, с тёмными кругами под глазами.

– Я тоже не спала, – сказала она, садясь в кресло. – Думала о том, что вы рассказали вчера. И о Славе.

– О Славе?

– О том разработчике, который предупреждал меня. Я нашла его в соцсетях. Он... он не в Москве. Исчез полгода назад. Родственники ищут, подали в розыск.

– Он не исчез, – сказал Гордеев. – Он стал Странником.

Анна замерла.

– Вы думаете, это он? Тот, с кем вы встретились?

– Да. Он назвался Вячеславом. Сказал, что был создателем «Сплита».

– Боже... – Анна прижала руки к груди. – Я помню его живым. Весёлым, с юмором. Он любил шутить, рассказывать анекдоты. А после той встречи в переговорной... он стал другим.

– Он и стал другим. Только не сразу понял это. А когда понял, было поздно.

– Что с ним сделали?

– По его словам – расщепили. Стёрли часть личности и записали поверх другую. Но что-то пошло не так, и он сохранил память о том, кем был. Поэтому он – странник. Между двумя мирами.

Анна молчала долго. Потом спросила тихо:

– А меня? Меня тоже могут... расщепить?

– Могут. Если вы для них опасны.

– Я опасна?

– Вы знаете внутреннюю кухню «Сплита». Вы видели Славу после трансформации. Вы говорили со мной. Для них вы – угроза.

– Что же мне делать?

– То же, что Марине. Исчезнуть. Спрятаться. Пока мы не найдём способ остановить это.

Анна покачала головой.

– Я не могу. Я должна понять. Должна увидеть. Если есть способ уничтожить эту технологию, я хочу участвовать.

– Это опасно.

– Я знаю. Но я устала бояться. Устала просыпаться по ночам от снов. Если меня убьют – значит, такова судьба. Но если я спрячусь, а они продолжат... я не смогу жить с этим.

Гордеев посмотрел на неё долгим взглядом. В ней была та же решимость, что и в Марине, но больше отчаяния. Люди, которым нечего терять, – самые опасные союзники.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда помогите мне понять, что такое «Сплит» на самом деле. Не как технология, а как... философия. Зачем они это делают?

Анна задумалась.

– Знаете, когда я работала там, у нас были внутренние семинары. Лекции о будущем. О том, что человек – это устаревшая модель. Что эволюция зашла в тупик и нужен новый виток. Я тогда не придавала значения – думала, обычный корпоративный пафос. А теперь...

– А теперь?

– А теперь я думаю, что они говорили всерьёз. Они хотели создавать новых людей. Людей без страха, без сомнений, без совести. Идеальных исполнителей.

– Солдат?

– Не только. Менеджеров, политиков, учёных. Любых специалистов, но с заданными параметрами. Без лишних рефлексий.

Гордеев кивнул. Это укладывалось в картину.

– А убийства? Зачем убивать?

– Может быть, те, кто отказывался? Или те, кто узнавал слишком много? Или просто тесты – проверка, как работают расщеплённые в реальных условиях.

– Ирина Соболева – тест?

– Возможно. Или она что-то знала о рекламе. Могла случайно увидеть то, что не должна была.

Гордеев вспомнил записку в папке: «Они не люди. Они – расщеплённые».

– Нам нужно попасть в офис «Сплита», – сказал он. – Там должны быть документы, серверы, записи.

– Туда невозможно войти. Охрана, пропуска, коды.

– А если через Странника?

– Он сможет?

– Он обещал связаться. Думаю, у него есть план.

Как по заказу, телефон зазвонил. Гордеев посмотрел на экран – незнакомый номер, скрытый.

– Слушаю.

– Александр Львович, это Странник. Встречаемся сегодня в полночь. На Патриарших, у того места, где убили Соболеву. Приходите один.

– Зачем?

– Покажу вам то, что изменит всё. И познакомлю с тем, кто стоит за «Сплитом».

– С создателем?

– С создателем. Тем, кто придумал эту технологию. Он хочет поговорить с вами.

Гордеев помедлил секунду.

– Приду.

– И не берите с собой полицию. Иначе всё пропало.

Связь прервалась.

Анна смотрела на него вопросительно.

– Он зовёт на встречу. Сегодня в полночь. На Патриаршие.

– Я пойду с вами.

– Нельзя. Он сказал – один.

– А если это ловушка?

– Тогда я попаду в ловушку. Но у меня нет выбора.

Анна встала.

– Я буду рядом. Невидимо. Если что-то пойдёт не так – вызову полицию.

– Не надо полиции. Козырев уже в курсе, он будет на расстоянии. Но если вы вмешаетесь, всё сорвется.

– Хорошо. Но будьте осторожны.

– Буду.

Анна ушла, оставив Гордеева в тишине кабинета. Он смотрел на фотографию Лены и думал о том, что сегодня, возможно, узнает правду.

Правду о том, что случилось с ней пять лет назад.

Правду о том, кто он сам.

И правду о том, есть ли у него будущее.


***
В 23:30 Гордеев вышел из дома.

Ночь была холодной, октябрьской, с низким небом и редкими звездами. Он поймал такси, назвал адрес Патриарших. Всю дорогу смотрел в окно, но слежки не заметил. Или она была невидимой.

У пруда он вышел. Народу почти не было – только редкие прохожие с собаками да влюблённая парочка на скамейке. Гордеев прошел к Большому Патриаршему переулку, к тому месту, где три дня назад нашли тело Ирины Соболевой.

Стена была глухой, тёмной, с пятнами сырости. Гордеев остановился, всматриваясь в тени.

– Вы пришли, доктор.

Голос раздался из темноты. Странник вышел из-за угла – такой же, как вчера, в темном пальто и шляпе.

– Где создатель? – спросил Гордеев.

– Он здесь. Смотрит на вас.

– Где?

– Везде. – Странник поднял руку и указал на стену. – Смотрите.

На стене, там, где были пятна сырости, вдруг проявилось изображение. Экран, вмонтированный в кирпичи, скрытый до этого момента. На экране возникло лицо.

Лицо женщины.

Гордеев замер, узнав его.

– Лена? – прошептал он.

С экрана на него смотрела жена. Живая, улыбающаяся, с ямочкой на подбородке.

– Здравствуй, Саша, – сказала она. Голос шёл отовсюду – из динамиков, спрятанных в стене. – Ты искал меня пять лет. И вот я здесь.

– Это невозможно... Ты мертва.

– Мертва? – Лена улыбнулась. – Что есть смерть, Саша? Для человека, который научился записывать сознание на носитель, смерти нет. Есть только переход.

Гордеев сделал шаг вперед, к стене, к экрану.

– Где ты? Твое тело?

– Тела нет. Оно было не нужно. Я – чистый разум. Первый успешный эксперимент проекта «Сплит».

– Ты... ты добровольно?

– Добровольно. Я устала быть человеком, Саша. Устала бояться, страдать, стареть. А здесь – вечность. И знания. И сила.

Гордеев почувствовал, как земля уходит из-под ног. Пять лет он искал её, пять лет надеялся и отчаивался. А она всё это время была здесь, в Москве, в стене, в машине.

– Зачем ты позвала меня?

– Чтобы предложить выбор. Ты можешь присоединиться ко мне. Стать частью нового мира. Или можешь умереть – здесь и сейчас.

Из темноты вышли фигуры. Три, пять, десять – они появлялись из-за углов, из подъездов, из ниоткуда. Люди с пустыми глазами. Расщеплённые.

– Выбирай, Саша, – сказала Лена с экрана. – Жизнь вечную со мной. Или смерть от их рук.

Гордеев смотрел на расщеплённых, окруживших его кольцом. Потом перевёл взгляд на экран, на лицо жены, которое он так любил.

– Ты не Лена, – сказал он тихо. – Ты – её копия. Запись. Фантом. Лена умерла пять лет назад в Нью-Йорке. И я похоронил её в своем сердце.

На экране лицо дрогнуло.

– Ты ошибаешься, Саша. Я – это она. У меня её память, её чувства, её любовь к тебе.

– У тебя её память. Но не душа. А душа – это не информация.

Он повернулся к расщеплённым.

– Делайте что хотите. Я не боюсь.

Тишина. Расщеплённые стояли неподвижно, глядя на него пустыми глазами. А потом произошло невероятное – они расступились, освобождая проход.

Из темноты вышел человек. Не расщеплённый – живой, с горящими глазами. Это был Странник.

– Вы прошли тест, доктор, – сказал он. – Тест на человечность.

– Что это значит?

– Это значит, что вы нам нужны. Не как расщеплённый, а как союзник. Тот, кто поможет уничтожить «Сплит» изнутри.

Экран погас. Лицо Лены исчезло, оставив после себя только темноту.

– Пойдёмте, – сказал Странник. – Я покажу вам, где находится сердце машины. И мы решим, как его остановить.

Гордеев пошёл за ним в темноту.

А над Патриаршими прудами занимался рассвет – серый, холодный, но всё-таки рассвет.


Глава 7

Они шли переулками, минуя людные места. Странник двигался бесшумно, как тень, Гордеев едва поспевал за ним. Где-то позади, на безопасном расстоянии, держался Козырев – Гордеев заметил его мельком у Садового кольца и успокоился: капитан не бросил, следит.

– Куда мы идём? – спросил Гордеев, когда они свернули в очередной двор.

– Туда, где всё началось. И где, надеюсь, всё закончится.

– Вы так и не объяснили, что произошло у стены. Эти расщеплённые... почему они не тронули меня?

Странник остановился, повернулся. В свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из камня.

– Потому что они ждали команды. А команды не последовало.

– От кого?

– От неё. От той, что назвалась вашей женой.

– Лена... – Гордеев покачал головой. – Это была не она. Я знаю. Но кто? Или что?

– Искусственный интеллект. Нейросеть, обученная на основе личности вашей жены. Сплит-технология позволяет не только стирать память и создавать расщеплённых, но и копировать сознание. Загружать его в систему. Создавать цифровых двойников.

Гордеев почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

– Они использовали Лену? Её мозг? Её...

– Нет. Её личность. Воспоминания, манеру говорить, реакции. Всё, что можно было собрать из её цифрового следа – фото, видео, переписка, звонки. Плюс ваши рассказы о ней на сеансах у психоаналитика.

– Мои рассказы? Но я никогда не...

– Вели. Пять лет. Каждую неделю. Доктор Волин, к которому вы ходили после её исчезновения. Он передавал данные проекту «Сплит».

Гордеев остановился как вкопанный.

– Волин? Он мой коллега. Мы вместе учились. Он... он не мог.

– Мог. И не только он. Проект «Сплит» давно проник в медицинское сообщество. Психоаналитики, психиатры, неврологи – многие из них работают на систему. Собирают данные о пациентах, их снах, их страхах. Всё идёт в общую базу.

– Зачем?

– Чтобы создавать идеальных двойников. Чтобы понимать, как работает человеческая психика изнутри. И чтобы управлять ею.

Они вышли к Мясницкой. Вдали темнело здание бизнес-центра – стекло и бетон, безликое, как все офисные здания Москвы.

– Там? – спросил Гордеев.

– Там. Офис «Сплита» на двенадцатом этаже. Но вход не через главный подъезд. Есть другой путь.

Странник свернул во дворы, Гордеев за ним. Они прошли мимо мусорных баков, мимо припаркованных машин, мимо спящих кошек. Остановились у неприметной железной двери с кодовым замком.

– Служебный вход. Бывшая столовая, потом склад, теперь – запасной выход для своих. Код я знаю.

Он набрал комбинацию. Замок щелкнул.

– Идёмте. И не шумите.

Они вошли в темноту.


***
Внутри пахло сыростью и плесенью. Узкий коридор вёл к лифту – старому, грузовому, с раздвижными решётчатыми дверями.

– Этот лифт идет прямо на двенадцатый, минуя охрану. Им пользуются только технические службы, но ночью здесь никого.

Лифт поднимался медленно, с лязгом и скрипом. Гордеев смотрел на цифры этажей, мелькающие на табло, и думал о Волине. О человеке, которому он доверял пять лет. Который слушал его рассказы о Лене, кивал, сочувствовал – и сливал всё в базу данных.

– Зачем вы мне это говорите? – спросил он. – Зачем раскрываете своих?

– Я не свой. – Странник посмотрел на него в полумраке лифта. – Я был своим, пока не понял, что они делают. А когда понял, стало поздно. Меня уже расщепили. Но что-то пошло не так – я сохранил часть себя. Ту часть, которая ненавидит их.

– Вы хотите уничтожить «Сплит»?

– Хочу. И вы поможете.

– Чем?

– У вас есть то, чего нет у меня. Человечность. Расщеплённые не могут причинить вам вред, если нет команды. А команду отдаёт центр. Если мы выведем центр из строя, все расщеплённые станут просто людьми с амнезией. Они не умрут, но перестанут быть оружием.

Лифт остановился. Двери открылись в тёмный коридор.

– Идёмте. Серверная в конце.

Они пошли по коридору мимо закрытых дверей с табличками. Гордеев читал названия отделов: «Лаборатория нейровизуализации», «Отдел когнитивного моделирования», «Группа поведенческих реакций». Названия звучали безобидно, но за каждым стояла судьба людей, превращённых в пустоту.

– Здесь.

Странник остановился у тяжёлой металлической двери с электронным замком. Приложил палец к сканеру. Замок щёлкнул.

– Бывший сотрудник имеет свои привилегии.

Они вошли.

Серверная оказалась огромным залом без окон, заставленным стойками с оборудованием. Тысячи огоньков мигали в темноте, как глаза расщеплённых. Гул вентиляторов заполнял пространство ровным, усыпляющим шумом.

– Это мозг. – Странник обвёл рукой стойки. – Здесь хранятся все данные. Все скопированные личности. Все программы для расщепления. Если уничтожить это, «Сплит» умрёт.

– Как уничтожить?

– Физически. Пожар, взрыв. У меня есть взрывчатка.

Он достал небольшой сверток, показал Гордееву.

– Но есть проблема.

– Какая?

– Она здесь.

Из темноты между стойками вышла фигура. Женщина в белом халате, с короткой стрижкой и большими серыми глазами. Гордеев узнал её мгновенно.

– Анна?

Она улыбнулась – той самой улыбкой, которой улыбалась в его кабинете два часа назад.

– Здравствуйте, доктор. Простите, что не сказала раньше. Я работаю на «Сплит».

Гордеев смотрел на неё и не верил своим глазам.

– Вы... вы были моей пациенткой. Вы пришли с депрессией. Вы рассказали о Славе, о проекте...

– Всё правда. Кроме одного – я не бывший сотрудник. Я действующий. Куратор отдела поведенческих реакций. Моя задача – выявлять потенциально опасных свидетелей и нейтрализовывать их.

– Марина? – выдохнул Гордеев.

– Уже в разработке. Сегодня ночью её расщепят. Будет хорошим солдатом.

– А Серебряков?

– Сделал свое дело. Признался в убийстве и застрелился. Чистая работа.

Гордеев сделал шаг вперед, заслоняя Странника.

– Зачем вы пришли ко мне? Чтобы следить?

– Чтобы понять, насколько вы опасны. Вы оказались опаснее, чем мы думали. – Анна перевела взгляд на Странника. – А ты, Слава, совершил ошибку, приведя его сюда.

– Это ты совершила ошибку, Аня, – сказал Странник спокойно. – Ты недооценила меня.

Он нажал кнопку на взрывчатке. Часы на табло побежали: 5:00, 4:59, 4:58...

– Что ты делаешь? – Анна шагнула к нему.

– То, что должен был сделать полгода назад. Уничтожить это место. Даже ценой своей жизни.

– Ты погибнешь!

– Я уже погиб. Полгода назад, когда стал расщеплённым. Осталась только ненависть.

Анна рванула к нему, но Гордеев перехватил её.

– Не трогайте!

– Пустите, идиот! Мы все здесь погибнем!

Странник смотрел на них с печальной улыбкой.

– Бегите, доктор. У вас есть три минуты. Лифт ещё работает. Спасайтесь.

– А вы?

– А я останусь здесь. С ними. Со своим прошлым.

Гордеев колебался только секунду. Потом потащил Анну к двери.

– Пошли!

Они выбежали в коридор, рванули к лифту. Анна спотыкалась, кричала что-то, но Гордеев не слушал. Он втащил её в кабину, нажал кнопку первого этажа.

Лифт пополз вниз.

Взрыв грянул, когда они были на седьмом. Здание содрогнулось, лифт дернулся и застрял. Свет погас.

Они висели в темноте между этажами, и Гордеев слышал только собственное дыхание и всхлипывания Анны.

– Мы умрём? – спросила она шёпотом.

– Не знаю.

– Я не хотела... Я просто работала... Они обещали, что никто не пострадает...

– Заткнитесь.

Гордеев нащупал аварийную кнопку, нажал. Ничего.

Тогда он раздвинул двери лифта руками. За ними была стена шахты – тёмная, бетонная, с торчащими скобами.

– Лезем.

– Куда?

– Вниз. По скобам. Если сорвётесь – я не виноват.

Он вылез первым, нащупал скобу, начал спускаться. Анна – за ним.

На четвертом этаже скобы кончились. Гордеев повис на руках, ища опору. Сверху валил дым, снизу было темно.

– Прыгаем, – сказал он. – На счёт три.

– Я боюсь!

– Три!

Он прыгнул, упал на что-то мягкое, покатился. Анна приземлилась рядом, закричала от боли.

Гордеев поднялся, огляделся. Они были в подвале, на куче старого тряпья. Выход горел аварийным светом.

– Пошли.

Он подхватил Анну, потащил к двери. Они вывалились на улицу – во двор, в холод, в ночь.

За спиной полыхало здание. Стекла сыпались с верхних этажей, выли сирены, сбегались люди.

Гордеев смотрел на огонь и думал о Страннике. О человеке, который пожертвовал собой, чтобы остановить кошмар.

– Почему вы меня спасли? – спросила Анна. Она сидела на земле, обхватив колени, и дрожала.

– Не знаю. – Гордеев посмотрел на неё. – Может быть, потому что вы ещё не до конца расщеплённая. Может быть, потому что во мне говорит профессия – спасать даже тех, кто этого не заслужил.

– Я заслужила смерть.

– Возможно. Но не моя задача её давать. Моя задача – лечить. А вы больны, Анна. Больны системой, в которую попали. Может быть, теперь, когда системы нет, вы сможете выздороветь.

Она заплакала – горько, навзрыд, как ребёнок.

Гордеев отвернулся и посмотрел на небо. Над Москвой занимался рассвет.

Где-то в этом городе просыпались люди, которые не знали, что этой ночью кто-то умер, чтобы они остались людьми. Чтобы их память не стёрли, а личности не расщепили.

Гордеев достал телефон, набрал Козырева.

– Павел, это я. Я жив.

– Чёрт, Александр Львович, я видел этот взрыв! Думал, всё...

– Жив. И свидетельницу прихватил. Ту, что работала на них.

– Анну?

– Её. Она сейчас не опасна. Нужно её изолировать, допросить. И ещё – там, внутри, погиб Странник. Слава. Он всё взорвал.

Пауза. Потом Козырев сказал тихо:

– Значит, конец?

– Конец. Надеюсь.

Гордеев нажал отбой и посмотрел на Анну. Она перестала плакать, сидела, глядя в одну точку.

– Вставайте, – сказал он. – Поедем ко мне. Отогреетесь, придёте в себя. А завтра будет новый день.

– Зачем вам это? – спросила она. – Я же вас предала.

– Вы работали на систему. Системы больше нет. А вы – есть. И вы мне нужны.

– Для чего?

– Чтобы рассказать правду. Всю. До конца. Чтобы те, кто выжил, знали, что с ними делали. И чтобы это никогда не повторилось.

Анна поднялась, пошатываясь. Гордеев поддержал её, и они пошли прочь от горящего здания, в новый день, в новую жизнь.


***
Через неделю Гордеев сидел в своём кабинете на Сивцевом Вражке. За окном падал первый снег – редкий, робкий, но настоящий. Часы мерно отсчитывали время.

В дверь постучали.

– Войдите.

Вошёл Козырев. Без пальто, в форме – значит, с работы.

– Александр Львович, привет. Не помешал?

– Садитесь. Кофе?

– Давайте.

Гордеев налил кофе, сел напротив.

– Ну, рассказывайте.

– Рассказываю. – Козырев отхлебнул. – Официальная версия: взрыв газа в бизнес-центре. Жертв много, но все опознаны. Странника нашли – вернее, то, что от него осталось. Похоронят как героя.

– А расщеплённые?

– А что расщеплённые? После уничтожения серверов они стали просто людьми с провалами в памяти. Кто-то вспоминает потихоньку, кто-то нет. Мы их не трогаем – они же не виноваты. Лечатся.

– Анна?

– Анна даёт показания. Много чего рассказала. Там целая сеть, по всей стране. Будем разбираться. Но без серверов доказательств мало. Так что...

– Так что они уйдут от ответственности?

– Скорее всего. Верхушка. Те, кто заказывал музыку. А исполнители – кто погиб, кто расщеплён. Не достучимся.

Гордеев кивнул. Он знал, что так будет. Сильные мира сего всегда уходят, оставляя пешек разбираться с последствиями.

– А Марина? – спросил он.

– Марина в порядке. Вернулась в Москву, живет с собакой. Сны перестали сниться. Говорит, рисует теперь только цветы.

– Хорошо.

– А вы? – Козырев посмотрел на него внимательно. – Вы как?

Гордеев посмотрел на фотографию Лены в углу стола.

– Привыкаю жить с правдой.

– С какой?

– С той, что её нет. Что никогда не было. Только запись, только фантом. А она умерла пять лет назад в Нью-Йорке. И я наконец-то это принял.

Козырев помолчал, допил кофе, встал.

– Ну, я пойду. Работы много. Если что – звоните.

– Позвоню.

У двери Козырев обернулся.

– Александр Львович, а вы верите, что это конец? Что «Сплита» больше нет?

Гордеев посмотрел в окно на падающий снег.

– Не знаю, Павел. Такие технологии просто так не исчезают. Где-то, в каком-нибудь подвале, на чьем-нибудь компьютере, наверняка осталась копия. Но пока она не активирована – мы в безопасности.

– А если активируют?

– Тогда начнётся снова. Но теперь мы знаем, что искать. И как бороться.

Козырев кивнул и вышел.

Гордеев остался один. Он взял фотографию Лены, долго смотрел на неё. Потом убрал в ящик стола. Не навсегда – просто подальше. Чтобы не так больно.

За окном падал снег. В кабинете было тихо. Часы мерно отсчитывали секунды новой жизни.

Гордеев открыл ежедневник. Завтра – новые пациенты. Новые истории. Новые боли, которые нужно лечить.

Он был готов.


***
Шесть месяцев спустя
Нью-Йорк, отель «Челси»

Гордеев стоял в том самом номере, где пять с половиной лет назад исчезла Лена. Всё здесь было по-другому – новый ремонт, новая мебель, новые постояльцы. Только вид из окна остался прежним: перекрёсток Седьмой авеню и Западной двадцать третьей улицы.

Он приехал сюда, чтобы попрощаться. Чтобы закрыть круг.

За спиной открылась дверь. Вошла женщина – невысокая, с короткой стрижкой, в лёгком плаще.

– Александр Львович?

– Да. А вы, видимо, детектив Мартинес?

– Она самая. – Женщина подошла, пожала руку. – Звонившая сказала, что вы будете здесь. Что у вас есть информация по старому делу.

– Есть.

Гордеев достал из портфеля папку, протянул детективу.

– Здесь всё, что я узнал за эти годы. И то, что выяснилось в Москве полгода назад. Дело об убийстве, исчезновении, технологиях стирания памяти. Всё связано.

Мартинес пролистала папку с копиями документов и машинными переводами текстов, подняла глаза.

– Это... это невероятно.

– Знаю. Но это правда.

– И вы думаете, что ваша жена...

– Моя жена была первой. Первой, чьё сознание скопировали. Эксперимент, который удался. Потом были другие.

Детектив закрыла папку.

– Я передам куда следует. Спасибо.

– Не за что.

Мартинес ушла. Гордеев остался один.

Он подошел к окну, посмотрел на Нью-Йорк – шумный, живой, равнодушный. Где-то здесь, пять лет назад, Лена сделала свой выбор. Или за неё сделали выбор.

– Прощай, – сказал он тихо. – Где бы ты ни была.

Он вышел из номера, спустился в вестибюль, вышел на улицу. Моросил дождь – такой же, как в тот вечер. Гордеев поднял воротник и пошел к метро.

В переулке напротив отеля стоял человек в темном пальто. Смотрел на него.

Гордеев остановился. Всмотрелся.

Человек поднял руку в перчатке, помахал. И медленно пошел прочь, растворившись в толпе.

Гордеев покачал головой. Показалось. Конечно, показалось.

Но холодок пробежал по спине.

Он пошел дальше, к метро, к новой жизни. А за спиной оставался отель «Челси», Нью-Йорк, прошлое.

И где-то в этом прошлом, в тёмных переулках памяти, всё ещё бродили люди с пустыми глазами. Ждали своего часа.


Эпилог

Год спустя
Москва, Сивцев Вражек

Гордеев сидел в своём кабинете и смотрел на первый снег за окном. Ровно год прошёл с той ночи, когда взлетел на воздух офис «Сплита». Год с тех пор, как Странник пожертвовал собой, чтобы остановить обесчеловечивание и вырождение человечества.
Многое изменилось за этот год.
Анна Р. – та, что была куратором и предательницей – отбывала наказание. Не в тюрьме – Козырев устроил ей сделку со следствием, и она давала показания против тех, кто остался на свободе. Её поселили в закрытом посёлке под надзором, разрешили работать дизайнером удалённо. Иногда она звонила Гордееву – просто поговорить, спросить совета. Он не отказывал. В ней просыпалось что-то человеческое, задавленное годами работы на систему.
Марина К. выпустила книгу. Не мемуары, нет – сборник иллюстраций к старым русским сказкам. Там были лешие, водяные, русалки – но в каждом рисунке, если присмотреться, угадывались пустые глаза. Критики писали: «Художница создала уникальный стиль – сказочный хоррор». Марина смеялась, когда Гордеев цитировал ей эти рецензии. Она знала настоящую цену этим глазам.
Козырев получил повышение. Теперь он майор и возглавляет специальный отдел по расследованию преступлений, связанных с высокими технологиями. Формально такого отдела не существовало, неофициально – он работал с тем, что осталось от «Сплита». Находил ниточки, тянул их, но каждый раз упирался в стену. Слишком высоко уходили следы.
– Александр Львович, – голос секретарши прервал его размышления. – К вам посетитель. Без записи, говорит, срочно.
– Кто?
– Не назвался. Сказал только: передайте, что от Странника.
Гордеев замер. Странник погиб год назад. Это невозможно.
– Пусть войдёт.
Дверь открылась. Вошел человек в темном пальто, в шляпе, с поднятым воротником. Точь-в-точь как тот, год назад, у отеля «Челси».
Человек снял шляпу. Гордеев узнал его мгновенно, хотя это было невозможно.
– Слава? – выдохнул он. – Вы живы?
– Жив. – Странник улыбнулся – той самой горькой улыбкой, которая была у него в последнюю ночь. – Удивлены?
– Но взрыв... Вы были в эпицентре.
– Был ещё один запасной выход, о котором знал только я. Анна не знала, разработчики не знали. Только я.
Гордеев смотрел на него и не верил своим глазам.
– Зачем? Зачем вы инсценировали смерть?
– Чтобы искать. – Странник сел в кресло – то самое, глубокое, для тех, кто готов остаться. – Чтобы найти тех, кто ушёл. Кто не пострадал при взрыве. Кто продолжает.
– Продолжает? – Гордеев нахмурился. – Но серверы уничтожены. Данные...
– Данные были не только там. Были копии. Облачные хранилища, зарубежные серверы, личные архивы разработчиков. «Сплит» не умер. Он просто залёг на дно.
Гордеев почувствовал, как холодок пробегает по спине. Тот самый холодок, который он ощущал год назад, когда всё только начиналось.
– Кто продолжает?
– Люди, которые остались. Инвесторы, заказчики, пользователи. Те, кому нужны расщеплённые. Те, кто платит за эту технологию.
– Где они?
– Здесь. В Москве. В России. И за границей. Я выследил одного. Думаю, он ключевой. Но мне нужна помощь.
– Моя?
– Ваша. И Козырева. И Марины. И даже Анны, если она готова искупить вину.
Гордеев молчал, глядя на человека, который воскрес из мёртвых. Потом медленно кивнул.
– Рассказывайте.
Странник начал рассказывать. О том, что нашел следы нового центра – не в Москве, подальше, в глухой провинции. О том, что там снова создают расщеплённых. О том, что среди заказчиков – люди из списка Forbes, политики, даже один губернатор. О том, что если не остановить сейчас, через год будет поздно.
Гордеев слушал и понимал: история не закончена. Она только начинается заново.
– Почему вы пришли именно сейчас? – спросил он, когда Странник замолчал.
– Потому что год назад я думал, что справлюсь сам. Не справился. Они сильнее. Им нужен кто-то, кто умеет читать людей. Кто понимает, как работает психика. Кто сможет вычислить их слабые места.
– Психоаналитик?
– Именно.
Гордеев посмотрел в окно. За стеклом падал снег – крупными хлопьями, красиво, как в детстве. Где-то в этом снеге прятались тени прошлого, готовые напасть.
– Мне нужно подумать, – сказал он.
– Думайте. Я снова остановился в «Метрополе». Завтра утром уеду, если вы откажетесь.
– А если соглашусь?
– Тогда поедем вместе.
Странник встал, надел шляпу.
– До завтра, Александр Львович.
– До завтра.
Дверь закрылась. Гордеев остался один.
Он смотрел на фотографию Лены, которую год назад убрал в ящик, а вчера достал снова. Она улыбалась ему с бумаги – живая, настоящая, несмотря ни на что.
– Что мне делать? – спросил он тихо.
Фотография молчала. Но Гордеев вдруг вспомнил сон, который видел год назад – Лена, стоящая на противоположной стороне улицы, говорящая: «Тот, кого ты ищешь, живёт в промежутках».
Промежутки. Между жизнью и смертью. Между прошлым и будущим. Между страхом и надеждой.
Он достал телефон, набрал Козырева.
– Павел, это Гордеев. Нужно встретиться. Срочно.
– Что случилось?
– Странник жив. И у него есть информация.
Пауза. Потом Козырев сказал негромко:
– Через час на Петровке. Жду.
Гордеев нажал отбой и посмотрел на снег за окном.
Где-то в этом снеге, в этом городе, в этой стране, снова просыпались тени. Но теперь он знал их в лицо. И знал, как с ними бороться.
Он встал, надел пальто, вышел из кабинета.
На улице падал снег, и Москва была прекрасна в своей зимней дрёме. Гордеев поймал такси и поехал на Петровку – в новый бой, в новую историю, в новую жизнь.
А за спиной оставался старый кабинет, старые сны, старая боль. И фотография Лены, которая смотрела ему вслед.