Отари Витальевич

Георгию Вачнадзе

«Не осудите глупости, поступите умно.»

«Экклезиаст»

Хоть по-грузински я молчу
Все горестней и безусловней,
Поставлю каждому братку,
где он убился, по часовне!

Хочу, что каждый свой исток
Братва потом благословила,
Покуда жив и не иссох
Все эти годы Квантришвили.

И белый гроб, и мать в платке,
И тьма Людей, пришла прощаться,
Мне кто-то крикнул: — Ара, э?
И в ход пошло деепричастие.

— О, Грузия! — Вспылал восторг,
Я пил, не разжимая губ,
А просто ангелов по сто
Все шли с уступа на уступ.

В славянских лагерях один,
Он отстоялся, как вино,
Последний самый паладин,
Другому было не дано.

Соответственно строги костюмы,
Черны платья, костюмы темны,
Все мужчины у гроба угрюмы,
Их подруги удручены.

Савлоха в Киеве хрипел,
Сжимая зубы в немоте,
В покой Отари улетел,
Такой и не такой, как все!

(Красным-красно, белым-бело,
Нам всем там было — тяжело.)

Вослед себе я оглянулся,
Был сбит крылом грузовика
Михоэлс, так и не очнулся,
В России смерть наверняка.

(«Солдат» не знал, что он Отари,
И мы — не знали.)

Заплачу ни о чем,
Как зечка вдруг закурит,
Когда одна тайком
Присядет писать в БУРе.

В одном и том же сне
Нас всех спасает чудо,
В одном живем говне
Суда и пересуда.

Закопали, пошли на келехи,
Изменился и колер, и тон,
Так и дальше, дойдёт до потехи,
Станут спорить, кто там погребён.

Обыкновенно б проводили
Седого волка в последний путь.
Посплетничали б на могиле,
Взорвать кораблик, помянуть?

…Лишь полумрак дарбази
И лица тех бродяг,
Сплошное Закавказье,
Нечтячнейший ништяк.

Помню я вот. Переулок в чулан,
Где Авлабар переходит в Курятник,
В нарды играл там Армен Бабаян,
Вор, наркоман, но никак не развратник.

Он прочитал немало книг,
И из его груди исторглось
Святое слово «Шушаник»,
Армян всех правильная гордость.

Укололся и не слышал,
Заслонялся он плечом,
Он читал, что в книгах пишут,
Остальное ни при чем.

Достоевский. Месяцы науки.
Знал он все, не зная ни аза.
До сих пор в Тбилиси помнят урки
Его темно-карие глаза.

(«Не-пожелай-не-укради»
Имел наколку на груди,
Зеленой дурью сыт.)
Но я от вас не скрою,
В душе он был бандит.
Ну, почести герою!

И нанижет и рассыплет
Время всякое Движенье,
Я спросил: — Ну кто-то выпьет
За ВорОв, за положение???

В снежном поле в черной бане
Мы закончили с братвою,
Мы допили «Тибаани»
С Таней, было ледяное,
За чудесное спасенье
Вас и нас, двух банд, обеих,
Ведь идет небесный берег
От ступеней Зедазени?

Нашей скорби разрешением
Были слезы на ладони,
Наши слезы, деда щени,
Цавт анем, багратиони.

Он был непрост, но и не сложен,
Боролся сам, живуч как жизнь,
К Сильвестру противоположен,
Они на этом не сошлись.

Журналистика печет:
«Многим он подрезал крылья.»
У него, нам говорили,
Был расстрельный тупичок.

С врагами рубился жестоко,
Бывало, топил их (Круглов),
Мы знали из первоистока,
Так вышло, потом так пошло.

Что он видел, я не знаю,
Что я видел, не скажу,
Ручку финки я сжимаю,
Если надо, в грудь всажу.

Убить Отари было надо,
Кому, толпе? Отар, живи!
Страшна твоя арлекинада,
Москва на нашенской крови.

Понял я, мы были правы,
А потом, херак, из «Бука»
Некто, созданный из звука,
Самолет разбил лукаво.

Душа художника горда,
Мат это гений материнства,
Душа умеет материться,
Мат осеняет иногда.

Спасутся худший или лучший,
Покуда «трампы» штормовые
Отпущены с небес на случай,
На наши страсти роковыe!

Я многого тогда не знал,
(«Ты мне доверься, брось поводья»),
Что именно ведь в переводе
Рождается — оригинал.

Где, однако, та строка,
где воскрес армянский гений,
Древнерусская тоска
На пере моих трагедий.

Я заеду в «Белый лебедь»
Ослепительно суров,
Он меня не поколеблет,
Я к нему давно готов.