Цимцум. День четвёртый. Илия

Narrator Voce:

Где человечиной прославился пейзаж –
Теперь земель обетованных захолустье,
Где провидение иль чёртовая блажь
Сошли на скиты, прочные, как бруствер.

Тяжеловесный долгий вязнет звук
Среди просевших в землю колоколен;
Тарантул паствы алчен, многорук
И обозлён, как дикий зверь в неволе.

Сжимая факелы, хоругви, кулаки
И тёс пустых крестов во время оно
Так шли они, а кто–то от тоски
Прижал ко лбу увядшие бутоны

Ладоней. Храма режущий хитин
Был к телу ближе, чем рогожа рубищ.
Им тьма шептала: сколько не кряхти,
Но ближе к Богу всё равно не будешь.

Но все от мала до велика были там,
Как в день рождения наместника иль, может,
Как в Судный день. Толпа была лита:
В такие дни могла их обнадёжить

Лишь теснота и только знание того,
Что страх определится общей шкурой.
Но знака не было. И не было Его.
Бледнели лица и твердели скулы.

Был храм, который алчно, как пастух,
Хозяйское сгоняя плетью стадо,
Магнетизёром, выпустившим дух,
Был неизбежной декорацией обряда.

В залитой салом плошке тлел фитиль,
Скулили псы, вокруг дрожали тени,
...Клиффхэнгер бы финал предвосхитил,
Но режиссёр был хам и неврастеник.
 
Разработчик:

Последствия меня застигших дум
Как будто от вязанки пыльных писем,
Но добродетель – высшая из миссий,
Она же цель, к которой я дойду.
 
Она не увлажнит иссохших губ,
Лоскут земли иль мысли истощенье
Она – сердечной мышцы сокращенье,
Она – как ужин, отданный врагу.
 
Каков мой предварительный итог?
Итог один: никто не совершенен.
Несовершенство жаждет покушений
На идеал, что означает, – Бог,
 
Отдавший всем команду уповать,
Последняя инстанция прошений,
Становится объектом покушений,
Как некий местечковый депутат?
 
Илия:

Ужель виновны мы, ушедшие в беззвёздность,
Однажды не вошедшие в ковчег,
Что станем мы безродными коче–
вниками, что несут дурную новость.
 
Теперь мы, ввергнутые в промыслы Аида,
Астрологов, наместников; мы со–
временники великих подлецов,
Вот только кто кому карманный идол?

Мы размежеваны к восторгу полководцев,
Сатрапских межеумков, солдатни;
Согласные с условием одним,
Чтоб в венах протекала только водка,

Корчуем сад, где веер мирта, дрожь бегоний,
Где флёр прохлад и сумеречный дол.
О, Господи, где меньшее из зол,
Коль обе скрыл ты зA спину ладони,
 
Суля их нам?! Каких знамений ждём мы,
Незримого послания небес?
Ведь на кого надеяться нам здесь,
На Сведенборга, Рериха и Бёме?
 
Разработчик:

Ты не припомнишь, плакальщик, когда–то
Пришли олени на вечерний водопой:
Не помнишь, как прекрасна кровь и плоть
На пиленых зубах и в пастях бородатых?
 
Не помнишь, плакальщик, кровавые фиалы;
Стал пепел прахом, а зола – землёй?
Как к звёздам вился дым тугой петлёй
Тобой воскуренных Ваалу фимиамов?

Как тушу скармливать огню или болоту,
В церквах терпимости Иштар за зад хватать,
В нощи предать Матфея яко тать,
Башлять агенту ноль-ноль-семь из Кариота?

Всю ночь водить лесные хороводы:
Бессмертный полк, портрет Наума Синрикё,
А вождь ваш – не садист, так паникёр
Уже в Джонстауне вам строит храм народов.

Илия:

Таков он, наш делирий; безотчётны
Попытки черноту принять за сон.
Рефакторинг имеет свой резон
Покуда страх себе малюет чёрта.

Мы веруем, чтоб вновь не возвращаться
к тому, что дважды два, возможно, пять.
Коль код фреймворка не запустят вспять,
Боюсь, нас ждёт великое несчастье.

Разработчик:

Так реставратор осторожными мазками
Спасёт полотна от бесславного конца,
Но распознать весь замысел творца
Не так-то просто восьмибитными мозгами.
 
Илия:

Ужель виновны мы, что нити разговора
Теряем, поравнявшись с чужаком?
Убийцы, мы глотаем в горле ком,
Казня одним распятием и вора,
 
И сына божьего - такое наше право;
Се, имярек, есть царствие твоё.
Покуда на крестах висит ворьё,
И нам негоже мудрствовать лукаво.
 
Разработчик:

Ночь коротка, а страх гнездится в бездне,
Мгновенна смерть, чтоб промолчать о ней.
Путь пешему покажется длинней,
Лишь скакуном пожертвует наездник.