Я собираю осколки

Я собираю осколки разбитых надежд.
Их острые грани на свету дрожат ежеминутно.
Хотя, впрочем, память — лишь форма лаконичных депеш,
а всё остальное — как вaхта на судне беспутном.

Здесь каждый обломок хранит изначальный изъян:
свидание в парке, письмо, заклинание «где ты?».
И ветер мне щиплет щёки, словно нарзан,
и время в песок утекает сквозь пальцы монетой.

Я клею. Но клей этот — та же слюна пустоты,
он держит недолго, и стынет в прожилках усталость.
И в этой работе всё меньше замечена ты,
и больше — свечение фар, что в ночи потерялось.

Что было внутри? Очертанья чужого лица,
грядущего отсвет, который темнее, чем прошлое.
Осколки не склеить. Но это — работа творца:
смотреть, как стекло превращается в нечто хорошее.

Ни Азии, ни корабля, ни иных берегов.
Лишь комнаты сор, лишь обои в разводах сырых.
И вместо молитвы — шуршанье осколков, как шорох шагов,
когда ты уходишь, а я всё считаю: один, два, три...

Закон сохраненья жесток: ничего не отнять,
ни в чём не прибавить. И сумма всегда неизменна.
И только осколки всё пробуют дни сосчитать,
и бьются в ладонях, как рыбка в сетях, вдохновенно.

Но что-то сквозит в промежутках, где нет ничего,
где воздух разрежен, как в вышних широтах, до жути.
И вечность глядит сквозь прорехи в гордыне его —
того существа, что забыло о свете и сути.

Я их не склею обратно в сосуд. Ни к чему.
Пусть лучше лежат и под утро сверкают, как слёзы.
Тьма выдохнет свет. Луч пробежит по стеклу,
и станет понятно, что наши надежды — курьёзы.

И только одно: наклоняясь к осколкам, порой
я вижу себя, но не в профиль, а со спины.
Я — тот, кто уходит. И это не спор с пустотой.
А, может, единственный довод в защиту вины.