Путешествие по столешнице

вячеслав  пасенюк

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО СТОЛЕШНИЦЕ
И БЛИЖАЙШИМ ОКРЕСТНОСТЯМ

Этот стол, на который опираюсь локтями, в который утыкаюсь лбом, к которому припадаю всею тяжёлой башкой, на который наваливаюсь всем старческим набрякшим телом, - его вынесут из квартиры, из клетухи спустя год-другой после моей смерти. Вынесут, разобрав перед тем на составные: столешница, две тумбы на оттопыренных чёрных ножках, досочка-перемычка, средний, самый изношенный, ящик и восемь других – близняшек (их легковесное бумажное содержимое развеется  как-то само собою, вроде листочков отрывных календарей)…Вынесут и прислонят к стенке сбоку от подъезда, сложат горочкой. Тут-то их и заметят приглядистые люди особого рода, которые ночуют неведомо где, но встают первыми и обходят дворы, ничего не оставляя без цепкого внимания. Сразу ли исчезнут бедные деревянные останки, растащат ли их постепенно, частями, но к вечеру того же дня их не станет.

Этот стол не антикварный, он просто древний, ископаемый, доисторический, хотя всего лишь на двенадцать лет моложе меня. Подарен родителями в мае, в том самом – между апрелем Гагарина и августом Титова. Стандартное изделие эпохи шестидесятых, оно давным-давно не стоит тех денег (а тогда только что прошла реформа, и страна зашелестела купюрами, помещавшимися на ладони), которые были потрачены на покупку. Однако долгие годы до того и после того стол оставался для меня самым ценным - во всех смыслах – подарком.


Этот стол не антикварный, но – памятный. Хотя бы для меня одного. Перекрёсток, от которого тянутся прямые и кривые дорожки в отрочество, юность, молодость, в зрелые, условно говоря, годы и в мутный остаточек доживаемой жизни, в некий  неуказанный последний денёк или последнюю ночку, в крайний утренний либо вечерний час. Перекрёсток, к которому сходятся все прожитые и придуманные годы, встречи состоявшиеся и несостоявшиеся, немало сбывшегося, но куда больше несбывшегося, неоправдавшегося.

Я хотел бы показать этот стол Славе Верховскому, но сделать это невозможно, потому что он теперь живёт в большой и красивой стране, на которую, как и сто лет тому, обрушилась беда огромная, безысходная… А я существую в странном, невообразимом лугандонском обрезочке,  который зарастает бурьяном, точно диким волосом. Идёт и будет идти война, между нами пролегла и будет пролегать линия фронта. Я в оккупированном городе, на оккупированной земле. Трудно дышать оккупированным воздухом, но пока дышу, расскажу-ка Славе о том и о сём: он моложе, он прочитает когда-нибудь…

Итак, это не предмет мебели, нет, - это вещественное доказательство, что я жил, пребывал на не очень белом нашем свете…

Столешница с закругленными краями…На неё выкладывались, на ней расстилались исторические и географические карты мира - в целом и по частям. По картам отслеживались маршруты чужих путешествий, воинственных наступлений и отступлений. Когда мне стало не хватать стран, существующих в реальности, стал придумывать свои. Игра, в которой странным образом совмещалось стивенсоновско-жюльверновское со злободневным газетно-политическим. Население нарисованных мною островов и архипелагов боролось за своё освобождение, строило новые государства, для которых я придумывал флаги и гербы. С каким увлечением я сочинял географию и особенно историю для этих новоявленных образований! Когда повстанцы побеждали и начиналась мирная жизнь, я на скорую руку придумывал для них выгодную экономику (естественно, социалистическую) и оставлял здравствовать. Меня ждали неосвобождённые
земли…

Ах, до чего ж издевательски аукнулась  давняя забава! Вот я и очутился в выдуманном кем-то маленьком царстве-государстве, для которого и флаг нарисовали, и герб, в котором всё придуманное, фальшивое, нелюдское, всё, кроме человеческой крови и человеческих страданий.

Самая долгая моя разлука с письменным столом измеряется двумя годами: солдатом приходилось украдкой черкать в блокнотике, то на столе для чистки оружия, то на подножке передвижной радиостанции, то под грибком караульного - всюду, где данное действо запрещено уставом.

…Жорж Пассатиж, Ярослав Брусневич, Чеслав Василевич, Роман Шилуцкий, Александр Ромский, Валсав Кюнесаап, Вячеслав Пасенюк и ещё какие-то забытые имена - всё это мои псевдонимы. А как меня зовут на самом деле? Ещё не придумал.

А теперь помолчать, не спешить, не подгонять себя: всё успеешь, всё успеется.
Даже если только что поставленная точка окажется последней в твоей жизни, это ничего не меняет: ты был отщепенцем, им же остаёшься, им же останешься, если…
Вот видишь: тебя хватило не на одну точку, а на целых три подряд.
Помолчи, походи вокруг да около, прислушайся к происходящему за окном, за входной дверью: тот год уже никуда не денется, не исчезнет, поскольку пришпилен к соответствующей дневниковой тетради, к самодельному сборничку стихов той поры («Придумщик жизни», надо же!), пригвождён к твоей неиссякающей памяти.
А что происходит за входной дверью?
Когда лифт, разгоняясь, с нарастающим шумом опускается вниз, это очень напоминает работу тяжёлого орудия. Как раз такое равномерно отстреливалось целый день за окном, за богадельней, школою, полем, шахтой – в той стороне, откуда ничего не должно появляться, кроме солнца.
Тебе дано было дожить до своей революции и до своей войны.
В тысяча девятьсот шестьдесят девятом году ты читал в газетах о чужих революциях и чужих войнах.
Только что исполнилось двадцать лет, хотелось жить, и хотелось умереть. Да-да, жить долго, до самого коммунизма и дальше. А умереть сразу, потому что стыдно тянуть канитель и тому подобное.

…Убиваются люди без романтической внешности. Был один, коротышка, торговал разбитыми вазами. Не понимаю: кто ему петлю завязывал, когда он под самою крышей вешался. И висел он, и походил на летучую мышь, - пиджачок растопырился, точно крылья. Он не записал для нас свою последнюю мысль, а наверное, это было его единственное открытье… - стихи, долетевшие из 1968 года. Зачем долетели? О чём хотели напомнить мне из той молодости, из того века?

…улица Пионерская. Почему именно она носит такое название? С таким же успехом она могла бы именоваться Профсоюзной, Честной Октябрятской, Коммунхозовской… Она и не улица вовсе - улочка, переулок, жилочка, соединяющая две более солидные параллели, что ведут от бывшего центра города к нынешнему. Заборы-заборчики… Угольные сараи-ящики… Где достаточно места, красуются размашистые надписи на стенах - от семьи, от друзей: “Мы ждём тебя в таком-то году!” Он уже давно вернулся, а его всё ждут. А может, и не вернулся. И год обозначенный истёк, и другие за ним вслед провалились сквозь колосники. “Мы ждём тебя…” Вдруг взгляд цепляется за редкое, непривычное: выпуклые цифры и буквы под самым срезом крыши: 1 - 9 - 0 - 0 - г - о - д - Должен быть ещё ер (по-нашему твёрдый знак), но его, видать, отбили позднее: отредактировали в духе новых времён. Смотрим друг на друга: я - из моего двухтысячного, он - из своего тысяча девятисотого. Что мы можем поведать один другому: дом - чужому человеку, а человек - чужому дому? Чего жду я? Кого ждёт он? А и повидал же он на своём веку! Одряхлел: своей крепью не держится, поэтому покривившуюся стену подпирают три грубых кирпичных контрфорса. Ото всего тут тянет выморочным, отчаянным, почти посмертным… А всё-таки в нём живут, поливают цветы в горшочках на низком подоконнике, раздёргивают и задёргивают полинялые занавесочки… Знаю: идея почти бредовая, но до чего же хочется вот сейчас, здесь, на из последних каменных сил держащейся стене, увидеть простую табличку с перечнем всех, кто жил за этими окнами, под этой крышей. Любил и проклинал, верил и дрожал от страха, пил-гулял, вешался или самым обычным способом прозябал, бормотал, похрапывал… Имя за именем, годы за годами. Все жившие! Они ждали - я пришёл и, не торопясь никуда, прочитал, впустил в свою память все имена, отчества, фамилии…
Дом на Пионерской был уничтожен вместе со всем кварталом. Да и самого города, считай, больше нету. КАБы и прочие чудеса военной мысли сделали своё дело. Чёрное дело. Чёрные дыры вместо городов и посёлков. 

…чего больше в настукиваемом тексте: беспомощности или упрямства? наивности или мудрствования? Жизнь была - жизнь прошла. Остаётся пепел, остаются вопросы, на которые никак не получается ответить.

…всё сместилось, сдвинулось, закрутилось бешеным роем. Дорогое обесценилось, а дешёвое признали драгоценным. Чем чаще говорим “в принципе”, тем меньше у нас своих принципов. Чем чаще говорим “по идее”, тем меньше у нас собственных идей. Литература перелилась через край. Она перестала быть цель и стала средством . Средством непонятно чего. Когда умирают поэты, остаются стихи. Когда умирают стихи, остаётся земля - без стихов и без поэтов. Нормальная, в общем-то земля.

…библиофагия - акт публичного поедания собственных книжек, чтобы привлечь внимание публики к текстам или хотя бы вызвать её сочувствие к давящимся авторам… Вечером я шёл по разбитой большой дороге. Согласитесь, то любая дорога, в общем-то, большая. Шёл с двумя полнёхонькими вёдрами бытовых отходов, нёс подальше от жилья - за переезд. Переждал, пока, мазанув по мне всею сотней текучих окон, промчится скорый на Москву. Хорошо, то не перешёл ему дорогу с пустыми вёдрами. Очистить мусорные ведра, естественно, много легче, чем совесть. Постоял, взглядом привычно ухватывая за высокими камышами мутноватое течение Кривого Торца… Пока брёл туда и обратно, всё зыркал по сторонам, пытаясь среди сограждан и согражданок угадать своего гипотетического читателя. Вот чинной стайкой прошелестели прихожане одной из новомодных церквей… Позвякивая уловом в латаных-перелатанных мешках, раздвигая кусты,осматривая закоулки, проследовали озабоченные собиратели стеклотары… Пенсионеры сгруппировались посреди улицы: кажется, решают извечную славянскую проблему… А вот мои ученицы - воистину полёт фантазии в облачках парфюмов - помчались на дискотеку в клубе фенольного завода (его ещё не развалило прямыми попаданиями авиабомб). За ними на мотоциклах своеобразным эскортом протарахтели мои бывшие ученики… А в закоулке примостились на корточках солидные молодые люди. Кружок отнюдь не философский, однако глубоко замыслившийся о чём-то важном, должно быть. Густой табачный дым, редко роняемые те самые слова… Здесь лучше шаг ускорить и бочком, бочком, а глаза лучше скосить в сторону… Нет здесь моих читателей, а герои моих текстов, моих книжек - все тут. Налицо! Я стихослагатель, но купаюсь в общей с ними обывательской луже, дышу общим профеноленным и пронафталиненным воздухом, хлебаю те же подпорченные новости с тех же провонявших неправдой телеканалов. В одном котле варимся под одним на всех небом. Нас ждёт одно на всех кладбище - с землёй глинистой, прилипчивой. Пишу для них и про них, как для себя и про себя. Сам накатал - сам и потребляй: пожирай букву за буквой, строчку за строчкой, страницу за страницей…
Как же давно это всё происходило! Двенадцать лет, как скорые на Москву и обратно там не проносятся, да и сами железнодорожные пути разворочены в обе стороны. И не только гипотетического читателя, но и реальных жителей в моём Нью-Йорке не отыскать. И мёртвецы с разбитого кладбища расползлись…

…угомонись! Дай отмереть тому, что отжило. Спички у тебя с собой? Так чего же ты медлишь? Тащи сюда папки, пачки,свёртки - все эти плоды беспомощных потуг твоего угоревшего сознания. Поджигай и увидишь, до чего фантастически дик, прекрасен и непостижим пейзаж,  выхваченный из потёмок сполохами шикарного пламени. Подбрось сухостоя, сухой листвы. Листва гениальна от рождения. Запоминай, впитывай радость освобождения: ты опять никто, как до того злополучного дня, когда вдруг, ни с того ни с сего возомнил себя литератором. Ты отпустил себя на волю - выше знамя победы над собою!..
Ах, в твоих карманах никогда нету спичек! А минута миновала, порыв угас. Ну и ползи к своему проточенному вдоль и поперёк жучками письменному столу. Эх, ты, нетудыкомка, - такой благодатный шанс упустил.

..обрывки, отрезки, осколки - что может их связывать? Псевдоним, псевдожизнь, псевдосмерть…

…мы всегда накануне того-сего, пятого и десятого. Одним словом, накануне всего. Наше состояние - это состояние воздуха, света, неба, земли. Разметенные дорожки в лёгком снегу. Подметенное предрассветной позёмкой шоссе. Чистое безмятежное настроение деревьев - стареньких, растущих уже не к небу, а в землю. Ах, кроны! Подставленные под воздух растопыренные пятерни. Небо мглистое и однако высокое: местами дымка словно сквозит светом, который обещает пробиться ближе к полудню. Пусть пробьётся! Мы накануне дня весны - дня каких-то глобальных прояснений в голове, в природе. Может, они не произойдут прямо сегодня. Может, никогда не дождёмся их, но сейчас именно такое состояние - скользящее, неуловимо звонкое, юное. Да, юное… Вот таким я хотел бы увидеть свой предсмертный сон.