Сирен не бывает

Они не поют. Они листают ленту.
Сидят напротив в метро, пахнут сыростью и мятой.
Смотрят сквозь, как сквозь мутную воду – на ту сторону света,
где ты всё ещё жив, ещё дышишь, ещё не распят на

кресте из своих же привычек. У них вместо глаз –
две монеты, две копейки, два донышка от бутылок.
Если долго смотреть – провалиться можно как раз
в ту реальность, где ты ей писал и просил: «Остынь, ладно?»,

а она не остыла. Она теперь вон, в очереди за хлебом,
в платке, в резиновых сапогах, с авоськой, полной тины.
И ты проходишь мимо, цепляясь за небо,
за асфальт, за шнурки, лишь бы не в эту стремнину,

не в этот омут, где вместо звонков – гудки,
где «абонент недоступен» звучит как «утонул навеки».
Это сирены теперь не у реки –
у реки только дачники, пьяные, да калеки.

А сирены – в онлайне. Они ставят тебе статусы
про тоску и про море. И ты ловишься, как карась,
на их «как дела?», на их длинные, мокрые бусы
из слёз, из дождей, из того, что не удалось.

И выходишь на улицу – ливень, темно, фонари
расплываются, как в детстве, когда подолгу плавал.
Это город залит, это всё, говоришь, смотри –
это та же вода, тот же ил, тот же самый саван.

А она отвечает: «Не бойся. Я здесь. Я рядом.
Я просто хотела узнать, как ты там, чем дышишь».
И ты чувствуешь, как под ногами – не камни, не град, а
дно, и голос её – это голос того, кого ищешь

всю жизнь. И не найдёшь. Потому что нашедший –
тонет.


...
Сирен не бывает. Есть только усталость воды
от того, что она всё несёт и несёт эти лодки,
эти жизни, эти грехи, эти «где же ты, где?».
И когда ты плывёшь – ты не слышишь её, ты просто в ней,
как в чреве, как в доме, как в матери, как в темноте,
где не надо ни петь, ни дышать, ни любить, ни ждать.
И сирена – не та, что зовёт, а та, что в ответ
на твой крик говорит: «Тише, милый, пора умирать».
И ты веришь. И это и есть твой последний, твой самый верный причал.
А вода всё шумит. Или это не вода – ты зазвучал.