Учебник по несгибаемости. Глава 9. Лестница в неи

 Предыдущая глава:http://stihi.ru/2026/02/12/4664

Лестница в неизвестность.

Я ехала и смотрела в зеркало, пока здание следственного отдела не исчезло за поворотом. Но перед глазами стояла не та лестница... а совсем другая. Ночная, промёрзшая, ведущая в никуда. Краснодон, 2002 год...

Таксист привёз меня на вокзал.
— С вас триста рублей, — сказал водитель неожиданно громко, молчавший всю дорогу. Я невольно вздрогнула. Саша в «кенгуру» начал хныкать. Я протянула ему тысячу, казавшуюся мне ещё час назад финансовой подушкой, и, забрав сдачу, вышла из машины, с ужасом поняв, что забыла взять детское питание для Саши и памперсы. «Сколько же это будет стоить на вокзале?» — мысленно спросила я саму себя. И, не найдя ответа, вошла в двери главного автовокзала.

Несмотря на то что времени было около четырёх часов утра, внутри было людно. Кто-то куда-то ехал, ждал, пил кофе... Пахло дешёвым кофе, сыростью от одежды и, кажется, перегаром от компании в углу. Я прошла к кассе с надписью «На все направления» и, просунув голову в окошко, спросила:
— До Краснодона сколько?
Девушка-кассир смотрела на меня с недоумением, очевидно думая: «Чего это ей не сидится дома с малышом в четыре утра?» — а вслух сказала:
— До Краснодона ходят только два автобуса в день: утром и вечером. Утренний будет в семь часов утра.
— Как в семь?.. Что же мне... — растерялась я. — Может, какие-то проходящие?
— До утра ничего, — развела руками кассирша.
Я молча отошла от кассы. В «кенгуру» заплакал Саша, и в следующий момент я почувствовала, что моя рука, поддерживающая его под попу, начинает увлажняться... Памперсы! Чёрт! Как я забыла? Я обвела взглядом помещение вокзала и, увидев вывеску «Аптека круглосуточно», быстрым шагом направилась в том направлении. Спина уже затекла от тяжести малыша, но я старалась не думать об этом.

— Пару «хаггисов» двойка, — сказала я заспанной женщине и протянула купюру в сто рублей.
— Мы поштучно не продаём, — зевая, ответила женщина. — Только упаковками. 250 рублей. Будете брать?
Я ошарашенно кивнула, понимая, что деньги тают на глазах, а мне ещё надо питание и неизвестно сколько проезд.
— Да, давайте. Ещё пачку «Нестажен» и бутылку воды 0,5 без газа.
— Без газа только полторашки, — проблеяла женщина. — Давать?
— Давайте.
— С вас 450 рублей.
— Сколько?!
— 450! А что вы хотели? Это вокзал, — развела она руками.
«Чего бы я хотела? Дома с ребёнком спать!» — подумала я и протянула ей пятисотку. Она дала мне сдачу, и я, положив полтинник в карман к оставшимся двум соткам, пошла, озираясь по сторонам в поисках комнаты матери и ребёнка.

Глаза защипало от усталости. Жёлтый свет ламп давил на глаза, делая всё вокруг каким-то больничным, неживым. Я чувствовала, как с каждой потраченной купюрой земля уходит из-под ног, но выбора не было — надо было просто идти дальше.

На втором этаже вокзала я нашла заветную дверь «комнаты матери и ребёнка», но она была заперта. Саша ёрзал в «кенгуру» и начинал капризничать — мокрый и голодный. Его комбинезон промок, и он начал замерзать. Я вдруг вспомнила, что на железнодорожном вокзале точно есть такая комната и она всегда открыта. И находится через дорогу. Раздумывать было некогда, и я быстрым шагом, насколько могла, с ребёнком и сумкой с его вещами, направилась к выходу.

На железнодорожном, как я и думала, была такая комната, и она была открыта. Я зашла, осмотрелась. Очень уютно: небольшой диванчик, пеленальный стол, чайник и даже одноразовые стаканчики. Саша уже голосил вовсю. Я быстро сняла с себя Сашу, отстегнув «кенгуру», и положила его на пеленальный столик, машинально включив чайник. Сняла с него мокрый комбинезон и «кенгуру» и повесила на батарею под окном. Она была тёплая, и я надеялась, что за пару часов всё высохнет. Переодела малыша в сухое и тёплое бельё и покормила детским питанием... Грудное молоко у меня пропало ещё, когда Саше было два месяца. Очередной скандал сказался. Чтобы восстановить лактацию, я пила какие-то препараты, ела орехи с мёдом... Молоко появлялось, но совсем немного, и мне всё равно приходилось докармливать ребёнка детским питанием. Можно было бы всё восстановить, но для этого нужна была спокойная атмосфера, но такой роскошью я не располагала.

Саша наелся и, уснув, засопел у меня на руках. Мне тоже хотелось спать, и я даже пару раз задремала, сидя на диванчике, и чуть не выронила из рук сына. Я положила его на диван. Посмотрела время — пять часов утра. Можно ещё часик поспать. И я прилегла рядом с моим сопящим мужичком.

Проснулась я резко, как ошпаренная вскочила. Время? Половина восьмого! Я опоздала на автобус. Покормила Сашу и, наболтав бутылочку питания с собой, поспешила из здания железнодорожного вокзала на автовокзал.

Там мне сказали, что можно сесть на автобус до Новошахтинска и уже там пересесть на другой, который идёт в Луганск через Краснодон.

Я купила билет до Новошахтинска. Сто пятьдесят рублей. В кармане оставалось ещё сто. Я пересчитала их несколько раз, словно они могли волшебным образом умножиться, но нет — одна бумажка и мелочь. В животе заурчало так громко, что стоящий рядом мужик обернулся. Я поняла, что не ела почти сутки. С тех самых пор, как всё случилось.

В буфете на вокзале взяла маленький пирожок с картошкой. Он был тёплый, румяный и безумно вкусный. Я жевала и смотрела на спящего Сашу, и отчего-то на душе стало чуть легче. Мелочь, а держит.

«На пересадку должно хватить», — подумала я, пряча оставшиеся деньги в самый потайной карман. Главное — уехать.

В Новошахтинске я вышла на раздолбанной остановке, откуда местные «газели» везли народ к границе. Водитель крикнул:
— До Гуково! Сто пятьдесят! Есть желающие?
Я подошла. Денег у меня было ровно пятьдесят.
— Мне только до границы. Возьмёте за пятьдесят?
Он окинул взглядом меня, ребёнка, мои глаза. Увидел, наверное, то самое отчаяние, которое уже не спрятать.
— Садись уж, горемычная. Сто отдашь, когда будут.

Мы поехали. В Гуково было холодно, ветрено. Выходить из машины не хотелось, но надо было проходить таможню. Водитель крикнул вслед:
— Я тут подожду полчаса. Если быстро управишься — довезу до той стороны за те же сто.
Я кивнула и пошла в толпу.

На таможне было людно, как на базаре. Люди с мешками, сумками, тюками. Кто-то вёз товар, кто-то — последние пожитки. Я стояла в очереди с Сашей на руках, и вдруг какой-то мужик в телогрейке, посмотрев на меня, махнул рукой:
— Проходи, мать, с дитём не мёрзни. Чего стоять-то?
Меня пропустили вперёд почти без очереди.

Я подошла к окошку пограничного контроля. Офицер, молодой парень с уставшими глазами, взял мой паспорт, полистал, посмотрел на меня, на спящего Сашу.

— Цель поездки? — спросил он без интереса, скорее для проформы.
— К отцу ребёнка, — ответила я, и эти слова впервые прозвучали вслух. Странно, но именно сейчас, на границе, я поняла, что это правда. Я ехала не просто в никуда. Я ехала к нему.

Он кивнул и протянул мне бланк.
— Заполните декларацию. Впервые?

Я кивнула, взяла листок и ручку. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Я впервые заполняла этот официальный лист, вписывала свои данные, перечисляла скудные вещи в сумке. Я ещё не знала тогда, что за следующие три года заполню их десятки раз. Что граница станет моим вторым домом, а этот бланк — привычным ритуалом. Что я буду пересекать эту линию снова и снова, с одним и тем же ребёнком на руках, с одной и той же надеждой в сердце.

Офицер поставил печать в паспорт. Я посмотрела на свежий оттиск, на дату. 15 ноября 2002 года. Первая печать. Их будет много.

— Проходите, — сказал он, возвращая паспорт.

Я спрятала его в карман и пошла к выходу. На той стороне меня уже ждал тот же водитель. Я залезла в машину, протянула ему последние пятьдесят рублей и пообещала:
— Остальные пятьдесят отдам, как только доберусь до места. Честно.
Он только рукой махнул:
— Ладно, давай пятьдесят. Вижу, не пропадёшь.

На украинской стороне, прямо у дороги, уже стояли маршрутки.
— Краснодон! Краснодон! Сто рублей! — кричал парень в куртке.
Я подошла, развела руками:
— У меня ни рубля. Только обещание.
Он посмотрел на меня, на спящего Сашу, на мои пустые глаза.
— Садись, — коротко бросил он. — Потом рассчитаешься.

Я залезла в тёплый салон. Саша спал. За окном была уже украинская ночь. Темнота, редкие фонари, слякоть.

Я знала адрес. Рома написал мне его на клочке бумаги ещё в Ростове: Краснодон, квартал Шевченко, 19, квартира 68. Бумажка уже потрепалась в кармане, но я и так помнила эти цифры наизусть, как «Отче наш». Это был его адрес.

Всю дорогу я прокручивала их в голове, боясь забыть, боясь перепутать, боясь, что меня не ждут.

— Квартал Шевченко, девятнадцатый дом, — сказала я водителю, когда мы въехали в город.

Он кивнул и через несколько минут остановился у старой девятиэтажки. Дом уходил в темноту, лишь в нескольких окнах горел свет.

— Приехали, — сказал он. — Точно сюда?
Я кивнула, хотя внутри всё сжалось. Точно ли? А если меня не ждут? А если переехали?

Я вышла из машины. Было уже темно. Во дворе почти не было фонарей, и от этого всё казалось ещё мрачнее на фоне ноябрьской погоды. Я подошла к нужному подъезду. Старая железная дверь, облупившаяся краска, темнота внутри. Кто-то выходил, и я успела зайти.

В подъезде пахло сыростью, кошками и ещё чем-то неуловимо чужим. Я подошла к лифту, нажала кнопку. Тишина. Ни гула, ни света. Лифт не работал.

Седьмой этаж.

Я посмотрела наверх. Лестница уходила в темноту. Каждая ступенька — как шаг в неизвестность.

Я начала подниматься. Ступенька за ступенькой. На втором этаже остановилась перевести дух. Саша спал, и это было единственным спасением. На третьем села на подоконник, прижимая его к себе и чувствуя, как дрожат ноги. На четвёртом уже не думала — просто шла, потому что надо. Потому что если остановлюсь, то сяду и больше не встану.

Пятый. Шестой. Седьмой.

Я стояла перед дверью, запыхавшаяся, с гулко бьющимся сердцем. Квартира 68. Обычная дверь, обитая дерматином, с цифрами, нацарапанными гвоздём. Я смотрела на неё и не могла поднять руку.

А если не откроют? Если скажут «нет»? Если меня не ждут? Если я зря? Если всё зря?

Я подняла руку и позвонила в единственный звонок, хотя видно было, что за этой дверью тамбура две квартиры.

Тишина.

Я постучала настойчиво и громко.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял пожилой мужчина в майке и тренировочных штанах, сонный, но с добрым, усталым лицом. Он глянул на меня, на Сашу, и вдруг лицо его осветилось пониманием.

— Света? — спросил он негромко. — Это же ты? Из Ростова? Это сын Ромы? Я дядя Саша. Отчим, значит.

«Отчим?!»

Я только кивнула, потому что слова застряли в горле, от радости встречи с незнакомым человеком.

Он засуетился, замахал руками:
— Заходи, заходи скорее! Что ж ты стоишь? Замёрзла ведь, с дитём... Мои хорошие, давайте, давайте, заходите!

Я перешагнула порог. В прихожей пахло домом — чем-то тёплым, съестным, уютным. Дядя Саша взял у меня с рук спящего Сашу и осторожно, почти по-женски бережно, положил его на кровать в комнате.

— Пусть спит, — сказал он шепотом. — А ты иди на кухню. Да поставь ты уже свою сумку там в углу. У нас сегодня не воруют, — тихонько засмеялся он.

Я пошла. Села за стол, и через минуту передо мной стояла тарелка с дымящимся супом. Суп был постный, но такой ароматный, с картошкой и зеленью — я даже не помню, когда в последний раз ела с таким аппетитом. Рядом лёг кусок хлеба.

— Ешь, — сказал он коротко. — Ты голодная. Я пойду постелю тебе. А завтра всё расскажешь.

Я спросила:
— А Рома где?

Он посмотрел на меня, улыбнулся той самой улыбкой, от которой почему-то стало спокойно, и ответил:
— Всё завтра.

Я ела суп и смотрела в окно на тёмные дома Краснодона. Саша спал в соседней комнате. Дядя Саша устраивал мне постель.

И впервые за долгие часы, за целую вечность, мне показалось, что я в безопасности. Что я дома!

Ну вот, Света, ты и доехала. И тебя ждали.

---

А потом — звонок.

Я моргнула, и тёмный ноябрьский Краснодон 2002 года рассыпался, как мираж. Я сидела в своей машине, припаркованной у обочины, за окном было серое ростовское небо 2019 года, а в руке вибрировал телефон.

— Ивченко Светлана Владимировна? — спросил сухой, официальный голос.
— Да, — ответила я, всё ещё не до конца понимая, где нахожусь.
— Вас беспокоят из следственного отдела. По вашему заявлению принято решение. Вы признаны потерпевшей. Возбуждено уголовное дело по факту умышленного причинения тяжкого вреда здоровью. Вам необходимо подъехать, ознакомиться с документами и поставить подпись.

Тяжкий вред. Эти слова прозвучали как приговор, но почему-то от них стало легче. Бумага заговорила.

Я развернула машину и поехала обратно, в то серое здание, на ту лестницу, куда поклялась больше не возвращаться. В кабинете следователя было душно. Он протянул мне лист, ткнул пальцем в строчку:

— Распишитесь здесь и здесь.

Я пробежала глазами по тексту. Казённые фразы, номера статей, даты... и одна строчка, от которой у меня потемнело в глазах:

«...избита неизвестным лицом...»

— Как это — неизвестным? — мой голос, вопреки ожиданию, прозвучал ровно. Даже слишком ровно. — У него есть имя. Оно есть в материалах дела. Вы знаете, кто это. Я знаю, кто это. С какой стати он у вас «неизвестный»?

Следователь даже не поднял на меня глаз. Он что-то перебирал в своих бумагах, потом устало откинулся на спинку стула и посмотрел куда-то в сторону, сквозь меня.

— А это мы потом установим, — сказал он с какой-то вялой, почти издевательской интонацией. — В ходе следствия. Будем искать неизвестного. Найдём — посадим.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает ледяная ярость. Они завели дело. Они признали меня потерпевшей. Они возбудили статью за тяжкий вред. Но тот, кто меня избил, для них — просто «неизвестный». Призрак.

— Расписывайтесь, — повторил он, протягивая ручку.

Я расписалась. Куда же деваться.

Выйдя из кабинета, я остановилась на той самой лестнице. Посмотрела вниз, где когда-то стояли мои дети. Посмотрела вверх, где на площадке маячили тени прошлого.

Та же лестница. Только теперь я шла по ней не в неизвестность, а из неё.

И вдруг меня ударило. Как током.

Тот, кто избил меня до полусмерти — Саша.
Мой сын, которого я несла на руках вверх по той лестнице в Краснодоне — Саша.
И тот, кто открыл мне дверь, накормил, обогрел, дал кров — дядя Саша.

Три Саши. Палач. Сын. Спаситель.

Я стояла на лестнице следственного отдела и не знала, плакать мне или смеяться от этой дикой, невероятной, мистической связи. Судьба словно играла со мной в злую игру, раскидывая по разным углам жизни людей с одним именем. Одним — чтобы разрушить. Другим — чтобы спасти. Третьим — чтобы я поняла: имя не определяет человека. Только поступки.

Я спустилась вниз, села в машину и поехала домой. К детям. К новой жизни.

В которой он теперь — всего лишь неизвестный...
Продолжение http://stihi.ru/2026/02/28/3732