Между строк Рима

«Они тут почти ни при чем»

- Дорогой, скажи мне, а тебе не кажется, что ты немного преуменьшил значение поэта как личности? – спросила меня Наташа, когда спустя какое-то время перечитала «Теорию обмена». – Ну, не обязательно поэта, а вообще творческого человека. Возможно, это было некоторым требованием контекстного усиления смысла творчества как такового, за счет намеренного уменьшения значения человека. Или не так?
- Хотите об этом поговорить? – с улыбкой ответил я.
- Да, доктор! – с такой же улыбкой и с таким же оттенком иронии ответила жена. А потом добавила. – Судя по тому, что ты не стал отвечать сразу, а своим ответным вопросом выиграл немного времени для деликатного оформления своих мыслей, я, видимо, вторглась на не вполне освоенную мною территорию. Если так, то я готова к новым впечатлениям, но назад я не поверну. Так что если ты в очередной раз попытаешься сгладить мои вопросы или утверждения, которые основаны только на моей неосведомленности, заранее прошу тебя этого не делать. Пожалуйста.
- Хорошо, любимая, – ответил я, а про себя подумал, как часто у нас с женой было, что она задавала вопрос и не была, - эмоционально или с точки зрения рассудка, - готова услышать и принять ответ. Решив, что я такого не припомню, пришел к выводу, что лучше ответить прямо. -  Единственное, милая, о чем я хочу предупредить, что рассказ будет долгим. Так что если внутри него возникнут непонятности, смело перебивай, спрашивай, уточняй. Договорились?
- Да, конечно, - ответила жена. – Уж об этом можешь не беспокоиться.
- Итак, сначала короткий ответ на твой вопрос. Нет, я не «немного преуменьшил», как ты выразилась. Я охренеть как преувеличил! Я думаю, было бы правильнее, с точки зрения строгой аргументации, - если, конечно, на секунду допустить, что таковая возможна в этой области, - сказать нечто следующее: «Они тут совсем ни при чем. Ничем! За совершенно редкостным исключением!».
- Вот это поворот! – воскликнула жена. – Значит, я угадала по поводу того, что это совершенно неведомая мне территория.
- Ну, я бы не стал говорить «совершенно неведомая», я бы сказал «недостаточно освоенная». И это не попытка, как ты выразилась, «сгладить» твой вопрос или утверждение, базирующиеся на недостаточной осведомленности. Мы с тобой много раз видели, что из одной и той же осведомленности появляются совершенно разные выводы. И причина только в том, на какую почву эта осведомленность падает. То есть, ты узнаешь нечто, что считаешь фактом, я узнаю нечто, что считаю этим же фактом, но воспринимаем мы его по-разному. Помнишь, как мне пришлось привлекать некое подобие философского трюка, которым можно уничтожить любого оппонента, если он не знает, как из него вывернуться? Есть определение. Обычно определением называют логическую операцию по раскрытию смысла понятия. Так себе определение, скажем прямо, прости за тавтологию.  По Гегелю, кажется, не помню точно, определением можно назвать установление смысла неизвестного понятия через понятия и связи уже известные. Так вот, это я говорю о том, как обходиться со слухами. Здесь очевидный этот же бесконечный трюк: а кто распустил слух? А какие  у него могли быть мотивы распустить именно этот слух? а кто был очевидцем того, что именно он распустил слух? а какие мотивы могли быть у очевидца? И так далее. И я, под видом того, что не хочу попадать на такую удочку, просто дал понять, что мы отсекаем разбор достоверности слухов, а обращаем внимание на их повторяемость. – Я сделал паузу. 
- Да, конечно я помню, - ответила супруга и улыбнулась. – И конечно я помню свое первое потрясение, когда ты мне за две минуты на молекулы разложил всю откровенную глупость ленинского определения материи.
- Ну, так вот. Пока я оставлю в стороне рассуждение о «качестве» слухов и скажу немного о другом. В нашем общественном сознании укоренилась, - и здесь я употреблю последующие слова бездоказательно, просто как факт, ибо, если это доказывать последовательно, методично, скрупулезно, с цитатами, ссылками – это отдельный том нужно писать только по одному автору. Так вот, укоренилась истина, что поэзия, - возьмем эту область, поскольку она наиболее тесная, что ли, -  наших великих поэтов – это самое чистое, самое возвышенное, самое светлое проявление их трепетной души. И я частично с этим согласен. Но поскольку ты задала свой вопрос, я вынужден сейчас сказать, что это «частично» очень маленькое. Потому что я хочу узнать, а что еще было в их душе? Из чего еще состояла личность каждого из них?  И когда я смотрю на них с этих позиций, я вынужден опираться на то, о чем уже сказал, на слухи. Распускаемые другими поэтами и писателями.
Вот тебе обобщение И.Бунина: «… вреднейшее на земле племя, что называется поэтами, в котором на одного истинного святого всегда приходится десять тысяч пустосвятов, выродков и шарлатанов».
Возьмем, к примеру, то, что в разных источниках называется «поэзией серебряного века». Вернее, поэтов, которых принято относить к обществу, объединенных данным понятием. Краткие биографические сведения дают нам четкое представление о том, что это в основном люди исключительно образованные, - что подвергается сомнению многими их коллегами по цеху, между прочим, - как правило, из богатых или хорошо обеспеченных семей. Почти все, - ну может за исключением Маяковского и Есенина, - знают несколько языков, в том числе, классическую латынь и древнегреческий, - и опять же, что вызывает бурную негативную реакцию у других поэтов, которые в свою очередь считают, что оппонент на самом деле неуч, бездарь, и в лучшем случае сумасшедший. Они невероятно работоспособны, исключительно любознательны, трудолюбивы и деятельны. И почти ни слова о порядочности. А с этим просто беда.
Вот тебе то, что можно считать слухами: Андрей Белый (в миру, как говорится, Борис Бугаев), женатый человек, «влюбляется» в поэтессу Нину Петровскую. Доводит ее до белого каления, так, что она готова ради него на все. И когда это «все» вот-вот случится, и женщина полностью в его власти, он ее бросает. Сразу и навсегда. Особо не буду вдаваться в моральный облик самой Петровской. Она отнюдь не была святой, даже близко. Самоэкзальтация и общественное мнение (мнение так называемых «друзей по цеху») доводят ее почти до безумия. Затем, - то есть, сразу после того, как ее оставил Белый, - эту красавицу «подхватывает» Валерий Брюсов, тоже «влюбляется» в нее, тоже доводит до белого каления, но в отличие от Андрея Белого, он бросает женщину, получив от нее «все». Петровская, уже будучи во власти Брюсова, по прежнему тоскует по Белому. Все это ей не мешает иметь параллельно большое количество любовников. Она начинает употреблять морфий (в конце концов, подсаживает на него и Брюсова). Петровская пытается застрелить Брюсова, но неудачно.  Она всю оставшуюся жизнь живет на наркотиках, однажды чуть не умирает от передозировки. Брюсов «влюбляет» в себя Надежду Львову, которую также бросает и женщина совершает самоубийство, выстрелив себе в сердце (по слухам, из пистолета, который ей подарил (!!) сам Брюсов, и из которого его самого, Брюсова, хотела застрелить Петровская).
За всеми этими событиями (судя по письмам и воспоминаниям участников) наблюдает множество товарищей и подруг «по оружию», так сказать: Ходасевич, Гумилев, Хлебников, Бальмонт, Гиппиус, Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Маяковский, Волошин, Есенин. Извини, если кого-то забыл. И ни у кого не возникает даже мысли о том, чтобы спросить, как у Белого, так и у Брюсова, какого хрена они вытворяют, женатые мужчины? Почему? Да потому, что все они это вытворяли. Ахматова и Гумилев постоянно изменяли с любовниками и любовницами, будучи в браке.  Петровская с Соколовым. Цветаева с Эфроном (у Марины Ивановны, к слову, был роман не с мужчиной, а с другой женщиной). Маяковский и Лиля Брик (Лиля Брик была замужем, и Маяковский, - рупор революции, - жил вместе с ними в одной квартире некоторое время). Вот такой кошмар у них творился. Вот такими они были личностями. И это не по слухам от соседей, а из свидетельств друзей и самих участников. По моему глубокому убеждению, как личности, как люди – они были просто отпетыми мерзавцами, за редким исключением. Все время были, - как Брюсов, например, - или стали в определенный момент – не знаю. Но я не могу представить, чтобы те люди, которые ведут себя настолько по-свински с близкими, с друзьями, имели такое возвышенное в душе, что выражено в стихах. Но стихи-то, в огромном количестве случаев, возвышенны, изумительны, прекрасны! И поэтому я думаю, что они как люди к этому возвышенному не имеют вообще никакого отношения. Они – только область контакта.
Ната некоторое время молчала, смотря куда-то в пространство. Потом, повернув голову ко мне, тихо произнесла: «Похоже, лучше бы я не спрашивала».  А потом мягко продолжила: «Милый, но почему? Почему ты не написал об этом? И что ты чувствуешь по отношению к ним?».
Ее интонация, ее кроткий, но честный взгляд, ее ясные глаза, ее искреннее желание понять и принять это понимание… Слезы из меня просто хлынули ручьем, внезапно. Я закрыл лицо ладонями и откровенно рыдал. Жена подскочила ко мне, крепко обняла, горячо шепча мне на ухо: «Любимый, прости меня, я сказала что-то не то? Чем я могу помочь?».
Я, отведя ладони от своего лица, уже собирался ответить, но тут внезапно появился огромный, черный Люцифер. Он оказался в шаге, затем подошел вплотную, похлопал меня по плечу и проворчал: «Поплачь, брат. У нас еще будет время посмеяться, пошутить. А сейчас просто поплачь». Я посмотрел на него, уткнулся в волосы Наты, и зарыдал с новой силой. Я взял себя в руки только после того, что почувствовал дрожь в теле жены. Она тоже плакала. Я поднял голову и погладил свое сокровище по мокрой от слез щеке.
- Прости, любимая, - я посмотрел в ее наполненные влагой глаза. – Прости меня, что-то я раскис.
Наташа прижалась ко мне, и тихонько вздрагивала.
- Дружище, - подал голос дьявол, - ответь жене на вопрос! – Посмотрел мне в глаза и закончил. – Пожалуйста.
Я покивал головой, глядя на своего грозного, но такого родного, живого и  близкого, брата. Дождавшись, пока супруга немного успокоится, я ей ответил.
- Милая, мои слезы – это одновременно слезы сожаления и счастья. Мне безмерно жалко их всех, этих позеров-фигляров, этих бесконечно несчастных и совершенно запутавшихся мистиков, символистов, акмеистов, модернистов,  словоблудов, ловеласов, с их откровенным высокородным хамством и презрением друг к другу, с их постоянными безумными выходками, с их неискренним восхищением и скрытыми бизнес-планами успеха, с их наигранными, рваными, словно безнадежно больная кардиограмма, отношениями. Я - никто по сравнению с ними. Они записали все то, что им нашептала вечность, и что считается достоянием мировой литературы и поэзии. И мне невообразимо жалко их. Потому что они, так жадно и так самоотверженно ищущие, страдающие, не нашли главного. А я нашел. Мне позволили, помогли найти. Я помню, у Ивана Сергеевича Тургенева есть такие слова: «Я бы отдал весь свой гений и все свои книги за то, чтобы где-нибудь была женщина, которую беспокоила бы мысль, опоздаю я или нет к обеду». Понимаешь? Весь! Весь свой гений! Все свои книги! У них был и гений, и книги, но ни у одного не было такой женщины. А у меня нет ни гения, ни книг, а есть такая женщина. И от этого мне их очень, очень жалко. От их неприкаянности, от их постоянных хаотических метаний, беспринципных поступков c намеренным попранием слова «честь». От их невероятной тупости и совершенно непробиваемого, всепоглощающего эгоцентризма. Но я счастлив, что у меня есть ты. У меня есть любовь.
Ната, внимательно слушая, изредка только кивала головой. Когда же я закончил, жена, вытирая мне остатки слез с лица, сперва слегка поджав губы, сказала: «Пусть все эти гении, все эти заблудшие мистики, все эти поэты-алкоголики и писатели-наркоманы, революционеры и эмигранты, циники и приспособленцы, вместе со своей литературой и поэзией, идут на хрен! Стройными рядами, и с революционной песней! Мне, по большому счету, никакого дела до них нет! Написали – молодцы. Прочту, испытаю восторг, порадуюсь совершенству формы, причудливости смысла, красоте слога, идеалу ритма, и пойду мужа кормить обедом». Потом посмотрела на Темного Ангела, слегка улыбнулась, подмигнула ему, и добавила: «Ну и тебя заодно, братец, раз уж пришел». Дьявол расплылся в своей жуткой, но такой теплой, улыбке.
В это момент в комнату влетела Алетида, уже открыла рот, чтобы поприветствовать дядю Люцифера, а потом увидела наши с женой заплаканные лица, растерялась и пролепетала: «Мама… папа…».
- Эй, кроха! – немедленно воскликнул Люцифер. – А ты почему это без тапочек!? Простудиться хочешь!?
Дочка, посмотрев на свои босые ноги, немедленно бросилась искать тапочки, а мы благодарно посмотрели на дьявола.
- Ну-ну, родные, - проворчал Темный Ангел. – Слезы утираем, ребенка не расстраиваем, и… так что там насчет обеда? По маленькой причитается?
Наташа улыбнулась, покивала головой, а мне тихонько сказала: «Дорогой, ты же мне подскажешь, что я еще могу прочитать, чтобы укрепиться в своей мысли про стройные ряды и направление их движения?».
Я взял свою жену за руку и ответил: «Конечно, милая. Сразу после обеда».
Без вишенки-Люцифера, разумеется, не обошлось. Он посмотрел на меня и тихо произнес: «Помнишь, у Ивана Сергеевича еще есть? «Хочешь быть счастливым? Выучись сперва страдать».

 
«песня сжигает самый большой мост, отделяющий «внутри» от «снаружи»

- Слав, а почему у тебя так мало написано о музыке? – неожиданно спросила Ната, оторвавшись от книги. Она читала "Рождение трагедии из духа музыки" Ницше.
Я задумался. Мы с женой очень редко говорили о музыке, а та, которая звучала в нашем доме, в основном была классической. И мы ее почти не обсуждали. Так что мне самому было непонятно, как ответить на этот вопрос.
- Трудно сказать, родная, - ответил я, наконец. -  Уже долгое время, вместе с тобой, а теперь и с нашей дочерью, мне совершенно неинтересно устанавливать разницу между «было» и «стало». Мы живем в «стало», а, как ты сама понимаешь,  редкие воспоминаниях о том, что «было», скорее всего, уже переписаны моими современными мыслями и чувствами, так что нет никакой возможности разобрать, что там «было». Мало что можно сказать с некоторой долей уверенности по этому поводу. Если только то, что мои слова о музыке тогда были некой попыткой передать в отношении к ней свое тогдашнее состояние. Но это и так понятно. А сейчас у меня совсем другое состояние.
- Мне кажется, - жена погладила меня по руке, - тебе сейчас тяжело об этом говорить. Прости, зря я это начала. Просто я иногда забываю, что случается так: идешь-идешь с тобой по чистому полю, все хорошо и спокойно, а потом я что-то спрошу, или скажу, и оказывается, что я уже одной ногой стою над пропастью, о которой даже не подозревала. Ну, или на худой конец, на взрывателе мегатонной ядерной бомбы.
- Ну и метафоры у тебя, солнце мое! – я обнял ее и прижал к себе. – Все не так трагично, я думаю. Тем более что все твои вопросы, суждения, предположения – это наше общее. Так что я не вижу в этом ничего тревожного. Спрашивай о чем угодно.
Наташа слегка кивнула головой, подумала немного и сказала: «Тогда я немного изменю вопрос. Почему ты сейчас не говоришь о музыке? Мы с тобой часами обсуждаем поэзию, прозу, живопись, а о музыке почти не говорим».
-  Видимо, потому, что мне очень страшно о ней говорить, - тихо ответил я, понимая совершенно отчетливо, что жена права, и мы вдвоем стоим на взрывателе.
- Что тебя так пугает, милый? – удивленно спросила супруга.
- То, что я случайно могу отдернуть край занавеса и увидеть за ним, что тогда не смог написать о музыке. – Я виновато улыбнулся. – Или оказаться не в то время и не в том месте, когда кто-то отдернет край, и я рассмотрю, что за ним.
- Ты думаешь, что там может оказаться что-то настолько страшное? – поджав губы, Ната смотрела на меня.
Я пожал плечами.
- Я сейчас вспоминаю, как раньше слушал некоторые музыкальные композиции, и как меня разрывало на части. Я просто трескался как стекло от внешних напряжений, я чувствовал, что во мне нет ничего, кроме слез, которые просто лились из глаз. Ни мыслей, ни вопросов, ни ответов, ни сожалений, ни догадок. Ничего. Только бесконечные слезы. – Я посмотрел на встревоженную Нату и взял ее за руку.
- Когда читаешь, - продолжил я, - создаешь образ. Из слов конструируешь картинку, а потом ее наблюдаешь. Эти слова – результат накопленного понимания смыслов, бесконечного преобразования чего-то, что в тебе есть. И эти слова тебя связывают, как будто, с текстом, и кажется, что твои внутренние слова и твоя внутренняя картинка соотносятся с тем, что ты читаешь. Аналогичная картина с живописью. Цвета, краски, сюжеты, лица, руки, поворот головы, напряжение мышц, облако волос или касание какого-то предмета – все это комбинация, выстраиваемая мгновенно между мною и тем, что я вижу или читаю. Между моим внутренним образом и тем, который я якобы наблюдаю. И, не смотря на все уверения Канта, на всю логику Декарта, я допускаю, что образ, который я наблюдаю, есть. Просто результат моего восприятия этого образа непонятно как соотносится с так называемым оригиналом. А вот с музыкой у меня не всегда так. Конечно, благодаря неизбежной традиции, согласно прежнему опыту восприятия, я почти всегда пытаюсь сконструировать собственный образ музыки. Образ, возникающий у меня в голове, когда я слышу мелодию. И почти всегда получается, особенно когда композитор пытается дополнительными словами указать мне некоторые основополагающие формы, типа «Полет шмеля», «Полет Валькирии», «Времена года», «В пещере горного короля», «Реквием» и очень многое другое. Но иногда это не работает. Например, когда я слушал «Creep» от Radiohead, у меня внутри была абсолютная пустота. Только слезы лились ручьем. И никаких мыслей, никаких образов. Ничего. Хотя нет. На одно мгновение, когда этот невероятный мальчик-гитарист своим разрывом реальности, своим непостижимым дисторшном,  на секунду пробуждал во мне один образ: я гипсовый бюст и его разбивает огромный молот точными и неотвратимыми ударами.  Поэтому, милая, мне нестерпимо страшно, что и с той стороны, со стороны музыки, может оказаться «ничего». И, не смотря на пронзительную любознательность, я не уверен, что хочу это увидеть или почувствовать, как бы противоречиво с точки зрения метафизики не звучало данное предположение.
Ната долго смотрела куда-то в пространство.
- Скажи мне, пожалуйста, - жена повернула голову ко мне. – Как тебе удается каждый раз меня уводить с такого рода взрывателей?
- А тебе как удается уводить его и окружающих с таких взрывателей? - раздался насмешливый голос.
Мы оба вскочили с дивана от неожиданности и повернулись к двери. На пороге стоял Отец.
- Сидите вы, ради бога! – с улыбкой сказал бог, и добавил. – Простите за вторжение. Ну, и за каламбур про бога.
Мы с женой послушно сели рядышком на одну сторону дивана, оставив вторую для гостя. Он неспешно прошел и тоже присел на край.
- Ну, душенька, ответишь мне на вопрос, или мне все опять самому делать придется? – всевышний с подозрительной улыбкой смотрел на мою жену.
Ната, виновато улыбнувшись и слегка покраснев, пожала плечами и ответила тихо: «Здравствуйте. Вы же знаете, у меня на все один ответ».
Господь благодушно улыбнулся, похлопал ее по руке.
- Знаю, конечно, голубушка, знаю, - примирительно сказал он. – Так почему же ты думаешь, что у него другой ответ?
Ната отрицательно покачала головой.
- Я не думаю, что другой. Я, видимо, предполагала, что есть какое-то дополнение к ответу, - тихо сказала супруга.
Бог покивал головой, пригладил свою бороду.
- Всегда есть дополнение, - ответил он. – И к дополнению всегда есть дополнение. Ну, и так далее. А тебе нужно дополнение, милая?
- Ох! – воскликнула Ната. – Учитывая, что вы тут же внезапно появились, когда зашла речь о предмете, я вполне обойдусь без дополнения. Но, я думаю, когда идешь по чистому полю не всегда оказываешься готовым обнаружить себя стоящей на атомной бомбе.
- И, конечно, в очередной раз ни о чем не попросишь? – лукаво прищурившись, спросил бог.
   Ната немного задумалась, затем внезапно повернула голову ко мне, уткнулась в плечо и заплакала. Я от неожиданности крепко ее обнял, а сам растерянно посмотрел на Отца. Всевышний улыбнулся, примирительно поднял одну ладонь  в успокаивающем жесте, видимо, предлагая не волноваться, а только подождать. Я гладил жену по голове. Вскоре она немного успокоилась, повернулась к богу и сказала: «Я просила от всего своего сердца вас только один раз в жизни. Всего один раз. Я просила, чтобы мы с ним встретились. И мы с ним встретились. Я не знаю, за что мне это счастье, не знаю, как это получилось, и если в этом нет необходимости, не хочу знать. Я просила так неистово, так жадно, совершенно позабыв о том, что я этого точно не заслужила. Так что нет, господи, больше ни о чем не попрошу. А когда еще и дочка родилась, ни о чем не прошу в квадрате. Только благодарна, безмерно благодарна», - Ната светло и открыто улыбалась.
 - Прости, милая, что растревожил тебя, - ответил Отец, мягко и заботливо глядя на мою жену. -  Конечно, я все это знаю. Но вот о чем я вас хочу спросить, родные. А вас не удивляет, что мы с вами никогда не говорили о том, что же такое любовь?
Ната крайне удивленно посмотрела на меня, а я также удивленно на нее.
- Нас обоих – точно нет, - твердо ответил я. – Мы в ней, в любви, находимся. И в своей, и в вашей, и в любви ваших детей, и нам совершенно безразлично, что снаружи. Если это «снаружи» как-то повлияет на то, что внутри, - тем более, не приведи ваша воля, как говорится, - негативно, мы будем бороться до последнего вздоха, до последней мысли, до последней песчинки в наших часах.
- Да, с вами понятно, - терпеливо ответил всевышний. – А как же мне быть с другими?
Я растерянно посмотрел на него и неуверенно промямлил: «А мы разве имеем отношение к тому, как вам с ними со всеми быть?»
- Да я не в том смысле! – усмехнулся бог. – Я говорю о тех людях, которые любят так же, как и вы, или хотят любить так же, как и вы. Я не говорю о том, что вы должны им что-то. Я говорю, что вас таких очень много, очень. Или ты думаешь, сынок, только тебе одному известно, что у «Creep» в ютубе почти полтора миллиарда просмотров?  Напомнить тебе, сколько сейчас составляет население так называемой земли? Я говорю только для того, чтобы вы поняли.
Мы с женой молча смотрели на Отца.
- Что поняли? – наконец спросила жена.
- Поняли, что такое музыка, - просто ответил господь.
Наше завороженное молчание его нисколько не смутило.
- Да, лучше просто послушайте, – бог покивал головой. – Для начала я хочу обратить ваше внимание на то, что вы и между собой никогда не обсуждали, что же такое любовь. Вы в нее полностью погружены. А вот если бы вы обсудили, то я уверен, что пришли бы к выводу, что это состояние никак не может быть состоянием одного. Никак. То, что называется «безответной любовью» - это, конечно же, только страсть, страсть обладания. Любовь же – это одно состояние на двоих. Это состояние, где каждый стремится отдать всего себя своему любимому. Не взять, а отдать. Каждый. Каждую секунду. Каждый бережет другого больше, чем себя самого. Каждый забывает о себе, полностью доверяет себя другому. Это, конечно, не вполне относится к любви родителей и детей, в ней, зачастую, более самоотверженный вариант. Это о любви между мужем и женой. Но вот в чем загвоздка, так сказать. Для того чтобы этого достичь, нужен не только случай, но и невероятное количество страданий за спиной, огромная убежденность в том, что больше в этом мире бороться не за что. Только за это. Стремиться больше не к чему. И таких людей, которые хотят быть в такой любви, очень много. Но много и тех, кто не знает, не может, остерегается, сомневается, что такое вообще возможно. Для этих многих и есть музыка. Это единственная форма, которая независимо от желания человека во многих случаях дает ему понять, что он может быть не один. Независимо от прежних заслуг. И пока человек не находит любовь, и слушает музыку, которая рвет его душу на куски, это единственный способ осознать состояние желания такой любви. Музыка – это всего лишь форма проявления жажды любви. Так что теперь, я надеюсь, вы понимаете, что скрывается за тем самым занавесом.
Мы с Натой улыбнулись, совершенно по-детски, просто и открыто, и кивнули.
- Для нас там снова только любовь, - продолжая улыбаться, ответил я. А слезы счастья уже лились из моих глаз.
- Вот именно, - всевышний покивал головой. – За этим занавесом для тех, у кого есть любовь, находится только любовь. И больше ничего. Скажу по секрету, дорогие, если бы человечество своим желанием любви не пробудило в вечности музыку, я бы давным-давно его стер. Как неудачный рисунок. Но… никому не говорите, пожалуйста, - бог хитро улыбнулся.
- А за другими занавесами? – тихо спросила Ната, вытирая мне слезы платком.
- Как получится, милая. – уклончиво ответил бог, и добавил. – Для всех по-разному бывает.
Ната с пониманием покивала головой, потом взглянула Отцу в глаза и сказала: «Спасибо тебе, господи. А теперь чай! Надеюсь, вы не торопитесь?».
Господь широко улыбнулся, подмигнул мне и сказал: «Что я, ненормальный, что ли, отказаться от чая у такой хозяйки?» А потом добавил: «А где внучка-то?»
- Нам в очередной раз деликатно притворяться, будто мы верим в то, что вы этого не знаете? – с улыбкой ответила Ната, направляясь на кухню.
- По последним данным разведки она сейчас с Люцифером и Алекто в Париже, отправились смотреть  «Гадалку» Караваджо в Лувре, – на всякий случай уточнил я.
- Устаревшие сведения, - благодушно ответил бог. – Сейчас они в Коннектикуте. Рассматривают «Экстаз Святого Франциска» того же автора. Вместе с автором, кстати.
- Ну, с них станется, - донесся веселый голосок жены с кухни, мой любимый и несравненный колокольчик. – Главное, чтобы к обеду была дома.
- Будет, будет, - уверенно сказал всевышний, усаживаясь на кухонный стул.