Дети

Им не с кем больше спорить до хрипоты,
не спрашивать «почему» и «когда»,
не мерить свой рост на косяке двери,
где зарубки уже некуда.

Они просыпаются ночью и ловят звук —
шаги за стеной, скрип половиц,
и кажется: вот, поворачивается ключ,
и кто-то входит без лиц.

Но входят только чужие сны,
только молчание, только свет
фонаря из окна, что до самой весны
будет чертить на стене силуэт.

Они вырастают быстрее травы,
потому что некогда ждать.
У них в портфелях лежат не двойки — дыры,
которые нечем залатать.

Их матери научились не плакать при них,
но пахнут слезами платки.
Они носят в карманах не хлеб, а тишину,
чтоб не расплескать тоски.

У них спрашивают в школе: «Кем будет папа?»
И они молчат.
Потому что папа теперь — это запах маминой
шерстяной перчатки, что спрятана в шкаф.
Потому что папа — это когда ты стоишь у окна
и ждешь, что вот-вот из-за угла
выйдет высокий, усталый, с глазами в глубь,
и скажет: «Я здесь. Я пришел. Забудь».

Но никто не выходит. Только метель метет,
только листва и пыль.
И дети растут, не зная, что значит «отец»,
а знают только «быль».

Они не играют в войну во дворе,
потому что война — не игра.
Они не прячутся в старом сарае,
потому что прятаться — было вчера.
Они просто смотрят на небо и видят там
не облака, а чьи-то черты.
И каждый мальчишка мечтает стать
таким же высоким, как ты.

Но ты не вернешься. И не обнимешь. И не поправишь
съехавший набок шарф.
И только в мамином голосе, когда она говорит о тебе,
все еще слышен тот самый азарт —
тот самый восторг, что ты есть, что ты был, что ты жив,
что ты просто вышел за хлебом на миг,
а теперь ты — весь мир,
уместившийся в этот короткий крик.

Дети не плачут. Дети давно всё поняли.
Дети теперь — старики.
Они берегут свои сны, как билеты на поезд,
который ушел без тоски.

И если вы встретите их на улице —
не оборачивайтесь вслед.
У них вместо глаз — две замерзшие лужицы,
в которых больше не меркнет свет.